От крови ее плавилось стекло, растекаясь раскаленными лужицами – а она рубила, не обращая внимания на боль в плечах, на летящие осколки, режущие ее руки и тело.
Медленно, как же медленно. И как много ещё рубить.
Она вся была как напряженная струна. Отстранилась от боли и только считала шаги.
Пять. Шесть.
Сколько нужно сделать до центра? Двадцать пять? Тридцать?
Толстые стебли, острые шипы, цветы, глядящие на нее тысячами глаз и пахнущие ванильной смертью.
Семь. И восемь.
Рукоять скользила в израненных руках, и по лицу текла кровь.
И долго, слишком долго не слышно было очередного удара сердца.
Девять.
Страх шептал – «все, конец». Страх делал руки слабыми, страх говорил ей – «нет, не успеешь».
«Я успею. Я – Ангелина Рудлог!»
Страх поднимался перед ней толстыми хрустальными стеблями – принцесса, слизывая с губ текущую по лицу кровь, снова размахнулась и обрушила удар на переливающийся ствол, но он не разбился – только щербина осталась. И она с криком била ещё и еще, пока не заорала от ярости – вывихнула запястье, а стебель был иссечен всего наполовину.
Под ногами едва заметно дрогнула земля.
И Ани отбросила оружие, расставила руки – и обернулась огромной чайкой. И поднялась в воздух.
Нории был в самом центре – до плеч оплетенный страшной лозой, поднятый над землей, с раскинутыми руками, с безвольно запрокинутой головой – будто его торжественно несли прямо в небесные чертоги. По шее его поднималась тонкая плеть, впивалась иглами, и все ближайшие побеги были красными от крови, и цветы на них светились так ярко, что видно было хрустальное переплетение глубоко под телом – живое, змеящееся, оскалившееся тысячами игл.
Чайка зло закричала-заплакала, обернулась прямо в воздухе и рухнула в ванильную сладкую смерть. К нему, на него, обхватывая его руками и чувствуя, как пронзают тело шипы. Потекла красная кровь, смешиваясь с его кровью и слезами, и зашипели, обугливаясь, побеги терновника, расступились, откинув ее на обнажившийся камень.
Не отпускал дракона терновник – а вокруг Ангелины, пытающейся подняться на ноги, расцветали новые цветы, освещали маленькую женщину, скользящую израненными ладонями по булыжникам. И она снова поднялась, шагнула к Нории и принялась голыми руками ломать ветви, отдирая их от тела. Но она ломала – а побеги снова бежали вверх, впиваясь в дракона, на котором уже места живого не было, она билась – а все пышнее цвел сладкий цветок.
