Сел у костра напротив короля с королевой, раскрасил вязкой глиной себе лицо, обведя глаза и рот кругами – в колышущемся от жара мареве маска искажалась, являя пугающие личины. А берман гладил супругу по шкуре, молился и думал: как примет она его после того, что он сделал? Как посмотрит – с упреком ли, со страхом, с ненавистью? Да, она боролась за него и спасла, но сможет ли дальше жить с ним как жена, ложиться в брачную постель?
Впрочем, он уже давно все для себя решил. Главное, чтобы вернулась, чтобы жила. А потребуется вымолить прощение – все сделает для этого.
Он тревожился – и по рукам пробегала дрожь, и по позвоночнику вниз проявлялась и исчезала шерсть, и глаза уже не возвращались в привычный цвет, и клыки не исчезали. Нюх, усилившийся из-за предоборотного состояния в разы, впитывал и резкие травяные запахи от Тайкахе, и вкус плотного смоляного дыма, и тянущий аромат самки, лежащей перед ним – и сознание плыло, почти уходя в звериное.
Поднялся голубоватый полумесяц, осветив тихий замок и двух мужчин во дворе, высветлил шерсть медведицы, на которой играли отблески пламени.
Неслышно вышли во двор пять сестер королевы. И трое мужчин. Святослав Федорович, Мариан и дракон Нории. Встали у костра, напротив него с женой. Демьян кивнул им не поднимаясь. Говорить уже было трудно, голос срывался в рык.
* * *Марина
Во дворе Демьянова замка пахло дымом и травами. Сам он сидел рядом с мирно спящей Полиной, и взгляд его был диким и тревожным, и скалился он непроизвольно. Но его можно было понять.
Я потянула носом едкий воздух и про себя тихонько попросила у Красного отца, чтобы сегодня все удалось.
Здесь было так тихо, что казалось: мы не посреди миллионной столицы, а в настоящем лесу, и не стены здания поднимаются вокруг – темные скалы без единого огонька.
Шамана звали Тайкахе, и он был похож на йеллоувиньца и рудложца одновременно – низенький, почти коричневый от старости, с живыми блестящими черными глазами, с измазанным лицом. Не волосы – лохмы с вплетенными бусинами и шнурками, не одежда – пестрые тряпки, расшитые меховыми хвостами, цветными лоскутками.
Будто он в бахроме был весь с ног до головы. Изредка он постукивал колотушкой в большой плоский бубен, словно проверял его звучание – и звук выходил звонкий, гулкий. Пахло от шамана хмелем и травой – он как раз подошел ко мне, пытливо заглянул в глаза.
– Хорошо, хорошо, – пробормотал старик, уже отойдя от меня и всматриваясь в глаза Ани. – Обувь снимайте, волосы распускайте.
