Здесь было очень холодно, но мы дружно потянулись к туфлям. Шаман остановился рядом с драконом. Муж Ангелины склонил голову с неожиданным почтением.
– Для меня честь встретиться с тобой, ведающий, – пророкотал он.
Тайкахе хмыкнул.
– Из любопытства пришел?
– С женой, – спокойно ответил Нории, кивнув на прислушивающуюся Ангелину. От жара огромного костра щеки ее раскраснелись, глаза блестели. – Не прогоняй. Глядишь, помочь чем смогу.
– Вижу, что с женой. Раз пришел, оставайся, – буркнул шаман и шагнул дальше.
Замер рядом с Алиной, неожиданно покачал головой.
– Отойди-ка на шаг назад, девочка, – сказал он скрипуче и строго, – не надо тебе близко к воротам в мир духов стоять.
Алина уже открыла рот, видимо, чтобы озвучить свое вечное «А почему?»… и закрыла его, отошла назад. Мы встревоженно оглядывались на нее, а шаман все ускорялся, метался от одной из нас к другой, не подходя к мужчинам, что-то бормотал, колотя в бубен, и казалось, что пламя костра тянется за ним, клонясь то в одну сторону, то в другую.
– Всем молчать! – распоряжался он. – Что бы ни увидели, молчать! Что скажу – делать! Не оглядываться! Много ваших и чужих мертвых на вашу кровь, на зов наш придет, но нам одна нужна! Оглянетесь – утащат к себе!"
"Становилось все страшнее – я явственно почувствовала, как по спине побежал холодок. А старик расставил вокруг костра шесть чаш, засыпал их разными травами, залил смолой и голыми руками начал таскать из костра угольки и головешки, кидать в плошки.
Занялись травы, и потек по земле сладковатый дымок, вставая за нашими спинами сплошной стеной. А Тайкахе сел на корточки перед Полиной, хлебнул из фляжки, потянулся носом в одну сторону, в другую – глаза его заволакивало пеленой. И он, прорычав что-то измененным голосом, прыгнул вверх, подхватив свой бубен, и понесся вокруг костра, в дыму, в диком танце, бешено, ритмично работая колотушкой и заводя скрипучую, похожую на щебет птиц и скрежет треснувшего дерева песню.
Старик и топтался на месте, потрясая меховыми хвостами на одежде, и вертелся волчком и выл, и наклонялся, и поднимал искаженное лицо к небесам, не останавливаясь ни на минуту. В какой-то момент у меня заслезились глаза, и стало непонятно, что за существо там кричит, воет, взывает к другим сферам, потому что нельзя было его назвать теперь ни человеком, ни животным, ни духом.
