Он убрал фотографию во внутренний карман ветровки, немного жалея, что карточка слишком большая, чтобы повсюду носить ее с собой. Ничего, у него в бумажнике есть Санино фото с паспорта, а эту он прикрепит возле своей койки, или где он там будет.
«Как ты решишь, Санечка, так и будет», – сказал Ордынцев и улыбнулся.
Он вышел в летний вечер, теплый и белый, как парное молоко.
Спустился с пандуса, огляделся (а вдруг в последний раз?) и хотел еще посмотреть на здание больницы, но вспомнил, что оглядываться – плохая примета, и не стал.
Вдруг возле мусорных баков разглядел знакомую фигурку с огромным мешком из оранжевой клеенки.
– Катя! – крикнул он и быстро пошел к ней, когда она обернулась.
– Ты с этим мешком, как ежик с яблочком.
Она улыбнулась и ничего не ответила.
– Хорошо, что я тебя встретил.
– Да, правда хорошо. Я сама хотела подойти, но как-то неловко навязываться.
– То же самое, Кать. Ну что ж, давай попрощаемся, раз встретились?
– А вы уже…
– Завтра в дорогу.
Она нахмурилась:
– Я вам желаю, чтобы все было хорошо.
Просто боюсь, – она прерывисто вздохнула, – еще скажу что-то не то, а я правда хочу, чтобы все в порядке было.
– Спасибо, Катя. Слушай, а если я вдруг напишу тебе, ты ответишь?
– Конечно!
– Так, открыточку черкни, как старшему брату.
– Я напишу, Владимир Вениаминович, вы только скажите куда.
– А вообще письмо будет долго идти, командировка быстрее кончится.
– Я напишу, – повторила Катя.
Ордынцев взял ее руки в свои и крепко сжал. Как будет, так будет, и не время сейчас ни давать обещаний, ни заручаться ими.
Простившись, он пошел на остановку и ни разу не обернулся, хотя чувствовал, что Катя смотрит ему вслед."
