В кухне ждала гора белья для глажки, самое время заняться, пока все спят.
Прикрыв дверь, она как можно тише расставила гладильную доску и приступила к делу.
Надежду Красильникову она не знала, а Любовь Петровна никак не шла у нее из головы, и мысли о Гортензии Андреевне тоже не отпускали. Девушка родом из богатой дворянской семьи, по идее, советская власть должна быть ей ненавистна, а она сражалась за нее и после войны честно служит, воспитывая из детей настоящих маленьких коммунистов.
И никаких тебе фиг в карманах, кухонных разговоров об империи зла и отсутствии свободы.
Кирилл что-то попытался один раз вякнуть, такую головомойку получил, что заткнулся раз и навсегда. Как она сказала, руководителю трудно? И ведь правда, это так. Трудно принимать решения, выбирая между двумя неизвестными, потому что, как ни изучай вопрос, как ни постигай общие законы бытия, а у противника всегда свои планы. «Я знаю, как надо!» – горячится кухонный политик и не помнит, что обычно его вмешательство в чужие дела даже одной семьи приводит к ужасным последствиям, которые семья разгребает, а он стоит рядом с идиотской улыбкой – «я хотел как лучше».
Настоящий политик себе такой роскоши позволить не может, он сам несет груз ответственности за свои решения.
Наверное, действительно нельзя ругать власть и возмущаться ее жестокими решениями без вины наказывать одних граждан ради спасения других. Как знать, вдруг тайна действительно была необходима настолько, что ради нее можно растоптать судьбы двух юных девушек?
Повесив на плечики последнюю сорочку Кирилла, она прибавила жару в утюге и взялась за пеленки.
Это была совсем механическая работа, и Ирина погрузилась в мысли о сестрах. Одной было шестнадцать, другой – девятнадцать, обе моложе, чем Катя сейчас, совсем дети. Однако эти дети проявили недетскую отвагу и железное самообладание. Изо дня в день каждую секунду ждали разоблачения – и не дрогнули, не сбежали.
Смогла бы так она сама? Нет. Точно нет. Запаниковала бы и выдала себя, а заодно и всю сеть. Малодушная она.
Ирина вздохнула. Почему-то хотелось думать, что Люба и тот немецкий офицер любили друг друга по-настоящему. А что, он был не каратель, не эсэсовец, а солдат, и, может быть, совсем не хотел воевать, или пал жертвой чудовищной фашистской пропаганды. Пусть хоть что-то выпало прекрасное на долю Любы Красильниковой, не половая связь по заданию центра, а настоящая великая любовь. Будем думать, что парень был ею завербован и помогал в разведывательной работе.
