Гиллель сказал, что хочет учиться на юриста.
— В Мэдисоне нет факультета права, — пояснил Патрик, — но там блестящий подготовительный цикл. К тому же у тебя всегда есть время передумать. Быть может, за первые четыре года в университете ты найдешь себе другое призвание… Спросите у Александры, она скажет, что в полном восторге. И потом, будет здорово, если вы все будете вместе.
Вуди хотел играть в футбол на университетском уровне. И снова Патрик подтвердил, что Мэдисон — отличный выбор.
— «Титаны» из Мэдисона — замечательная команда.
Оттуда вышло несколько игроков нынешнего чемпионата НФЛ.
— Правда?
— Правда. В университете хорошая спортивная программа.
Оказалось, что Патрик — сам болельщик и играл в футбол в университете. Один его старый приятель, с которым он поддерживал отношения, входил в руководство «Нью-Йорк Джайентс».
— Мы все трое обожаем «Джайентс», — сказал Вуди. — Вы ходите на матчи?
— Да, всегда, когда время позволяет. Даже в раздевалке побывал.
Мы обалдели.
— Вы знакомы с игроками? — спросил Гиллель.
— Я близко знаю Дэнни Кэнелла, — заверил он нас.
— Не верю, — не сдавался Вуди.
Патрик на минуту вышел и вернулся с двумя альбомами; там были его фото с игроками «Джайентс» на поле их стадиона в Ист-Ратерфорде, в Нью-Джерси.
В тот вечер за ужином Вуди пересказал дяде Солу и тете Аните наш разговор с Патриком Невиллом про университетский футбол. Он надеялся, что Патрик поможет ему получить стипендию.
Вуди хотел играть в университетской команде не столько для того, чтобы оплатить учебу, сколько потому, что она открывала ему путь в НФЛ.
Ради этого он тренировался без устали. Утром вставал раньше нас и отправлялся на длинные пробежки. Иногда я шел с ним. Он был гораздо тяжелее меня, но бегал быстрее и дольше. Я любовался тем, как он отжимается и подтягивается: вес своего тела он поднимал как пушинку. Однажды утром, когда мы трусили вдоль океана, он признался мне, что футбол для него — самое важное в жизни.
— До футбола я был никто.
Меня вообще не существовало. А с тех пор, как я играю, меня знают, уважают…
— Неправда, что тебя до футбола не существовало, — сказал я.
— Любовь Балтиморов дали мне они сами. Или одолжили, если угодно. Могут и назад забрать. Я им не сын. Я просто мальчишка, которого они пожалели. Кто знает, может, однажды они повернутся ко мне спиной.
— Да как тебе такое в голову могло прийти! Ты для них как сын.
— Фамилия Гольдман — не моя, ни по праву, ни по крови.
