Он любил с нами поболтать. Однажды он спросил, чем мы увлекаемся. Мы стали наперебой кричать, что любим спорт, и девушек, и прочее, что приходило в голову. Гиллель упомянул политику, и Патрик обрадовался еще больше.
— Я тоже всегда очень интересовался политикой, — подхватил он. — А еще историей. И литературой. The empty vessel makes the loudest sound.[5]
— Шекспир, — опознал Гиллель.
— Точно, — просиял Невилл. — А откуда ты знаешь?
— Этот чувачок все знает, — гордо отозвался Вуди. — Он у нас гений.
Патрик улыбался; наше присутствие явно доставляло ему удовольствие.
— Отличные вы мальчишки, — сказал он. — Родители небось вами гордятся.
— Мои родители — мудаки, — любезно пояснил Вуди.
— Ага, — подтвердил Гиллель. — Я даже одалживаю ему своих.
Невилл как-то странно взглянул на нас, а потом рассмеялся:
— Нет, вы правда отличные парни! Еще пива?
В «Раю» нам было хорошо и уютно. Вскоре мы уже околачивались там не только целыми днями, но и по вечерам. Но я быстро почувствавал, что присутствие в Банде Гольдманов Александры мешало нам, Вуди, Гиллелю и мне, быть заодно во всем.
Мне стоило большого труда держаться от нее на расстоянии: приходилось считаться с Вуди и Гиллелем, у которых взыграли гормоны. Они пожирали ее глазами, и я слишком ревновал, чтобы оставлять их с ней наедине. В бассейне я следил за ними. Смотрел, как они стараются ее рассмешить, смотрел, как Вуди подхватывает ее своими мускулистыми руками и бросает в воду, всматривался в ее глаза, пытаясь понять, не блестят ли они сильнее, когда переводит их на кого-то из кузенов.
С каждым днем моя ревность разгоралась все больше. Я ревновал к Гиллелю, к его обаянию, к его познаниям, к его непринужденности. Я прекрасно видел, как она на него смотрит, как касается его, и сходил с ума.
Первый раз в жизни меня раздражал Вуди: я всегда его очень любил, а теперь, бывало, ненавидел. Когда он, вспотев, стягивал футболку и обнажал свой скульптурный торс, она невольно им любовалась, а иногда даже отвешивала комплименты.
Я отлично видел, как она на него смотрит, как касается его, и сходил с ума.
Я стал шпионить за ними. Если кто-то из них отлучался, во мне тут же вспыхивало подозрение. Я воображал себе тайные свидания и бесконечные объятия. По вечерам, когда мы сидели на террасе у Балтиморов и ужинали, дядя Сол спрашивал:
— У вас все в порядке, ребятки? Какие-то вы неразговорчивые.
— Все хорошо, — отвечал кто-нибудь из нас.
