— А у Невиллов все нормально? Ничего нового, о чем мне стоило бы знать?
— Все нормально, просто мы устали.
То, что настораживало дядю Сола, было плохо скрываемым напряжением между членами Банды. Впервые за всю нашу совместную жизнь мы все желали такого, что не могли поделить на троих.
21
Тогда, в апреле 2012 года, наводя порядок в бумагах дяди Сола, я все время думал о Банде Гольдманов, она не выходила у меня из головы. Погода стояла на редкость тяжелая и душная. На Флориду навалилась необычная жара, грозы шли чередой.
Однажды, во время очередного ливня, я все-таки решил позвонить Александре. Сидя под козырьком на крыльце, укрывшись от потопа, я вытащил ее записку, которая всегда лежала у меня в заднем кармане, и медленно набрал номер.
Она сняла трубку после третьего гудка:
— Алло!
— Это Маркус.
На секунду повисло молчание. Я не знал, то ли ей неудобно, то ли она рада меня слышать, и чуть было не нажал на отбой. Но тут она сказала:
— Марки, я так рада, что ты позвонил.
— Прости за фото и за весь этот срач.
Ты по-прежнему в Лос-Анджелесе?
— Да. А ты? Вернулся в Нью-Йорк? Как-то у тебя там шумно.
— Я все еще во Флориде. То, что ты слышишь, — это шум дождя. Я у дяди. Навожу порядок в доме.
— Что случилось с твоим дядей, Маркус?
— То же, что и со всеми Балтиморами.
Повисла немного неловкая пауза.
— Я не могу долго говорить. Тут Кевин. Он не хочет, чтобы мы созванивались.
— Мы не сделали ничего плохого.
— И да и нет, Марки.
Мне нравилось, когда она называла меня Марки. Это значило, что еще не все потеряно.
И именно потому, что не все потеряно, это и было плохо. Она сказала:
— Я сумела подвести черту под нашими отношениями. Снова обрела равновесие. А теперь опять все неясно. Не надо со мной так, Марки. Не надо так, если ты в нас не веришь.
— Я всегда в нас верил.
Она не ответила.
Дождь полил с удвоенной силой. Мы молчали, но не вешали трубку. Я растянулся на скамейке у стены дома и снова почувствовал себя подростком из Монклера, лежащим в постели с трубкой проводного телефона в руках; она тоже лежит в своей постели в Нью-Йорке, и мы говорим, и наш разговор будет длиться, наверно, не один час.
Хэмптоны, штат Нью-Йорк, 1997 год
Тем летом Патрик Невилл безусловно повлиял на наш выбор университета. Он несколько раз заводил с нами разговор об университете Мэдисона, где преподавал сам."
"— По-моему, это один из лучших университетов с точки зрения перспектив, какие он открывает перед студентами. Неважно, какую профессию вы выберете.
