Прежде чем прыгнуть, он выпрямился на мостках, подставил рельефную грудь солнцу, расплылся в ослепительной улыбке и, сияя белоснежными здоровыми зубами, воскликнул:
— Банда Гольдманов вернулась!
Мышцы его напряглись, образовав устрашающий панцирь, и он, сделав эффектное сальто, исчез в океане.
Мы с Гиллелем хотели быть как Вуди, хоть никогда себе в этом не признавались. В спорте он был бог: лучшего атлета я в жизни не видел. Он мог добиться успеха в любой дисциплине: боксировал как лев, бегал как пантера, отлично играл в баскетбол и поклонялся футболу.
От лета к лету я наблюдал, как менялось его тело. Теперь он производил сильное впечатление. Я заметил его мышцы под футболкой, когда он ждал меня на автовокзале, ощутил их, когда он прижал меня к себе, а теперь воочию созерцал его обнаженный торс, бултыхающийся в холодных волнах.
Сидя в воде, мы окинули взором свои владения. Воздух был такой прозрачный, что вдали виден был маленький частный пляж «Рая на Земле».
Гиллель сказал, что дом в итоге продали.
— Кому? — спросил я.
— Понятия не имею. Папа говорил с кем-то из обслуги, вроде к концу недели должен появиться владелец.
— Интересно, кто дом купил, — сказал Вуди. — С Кларками хорошо было. Надеюсь, новые хозяева разрешат иногда пользоваться их пляжем, а мы им с садом поможем.
— Если какие-нибудь старые пердуны, то вряд ли, — сказал я.
— Я тут дохлого скунса на дороге видел. Всегда можно его подобрать и зашвырнуть им в сад.
Мы посмеялись.
Вуди поднял со дна гальку и ловко запустил ее по поверхности воды.
Его бицепс, напрягшись, превратился в громадный шар.
— Что это ты с собой сотворил за год? — спросил я, меряя пальцами обхват его руки. — Экая ты громадина!
— Шут его знает. Просто делал то, что надо: тренировался как черт.
— А что скауты из университетов?
— Интересовались, ага. Только знаешь, Марки, осточертел мне этот футбол… Раньше мы лучше жили. Когда мы с Гиллелем были вместе. До этой долбаной специальной школы…
Они с Гиллелем жили врозь второй год подряд.
Вуди с бесшабашным видом запустил вдаль второй камешек. Так, словно все эти разговоры про университет не имели, в сущности, никого значения. И это было почти правдой: в тот момент мы хотели только одного — жить, пользоваться молодостью; могучий зов Хэмптонов звучал в нас. Город был прекрасен; в то лето стояла сильная жара. В смысле погоды и общего настроения июль 1997 года был, наверно, самым прекрасным летом для добрых американцев.
