Мы обменялись долгим, насколько хватило дыхания, поцелуем. Так начался для меня год, когда я уже меньше тянулся к Банде Гольдманов; моей единственной навязчивой идеей стала Александра. Я приезжал чуть ли не через день, и мы встречались с ней в кафе. Какое счастье видеть ее, слышать, касаться ее, разговаривать с ней, ласкать ее, целовать! Мы бродили по улицам, целовались в безлюдных скверах. При виде ее мое сердце начинало бешено колотиться. Я чувствовал себя живым, живым как никогда. Сам себе не признаваясь, я знал, что это чувство сильнее того, какое я испытывал к Балтиморам.
Она говорила, что благодаря мне в состоянии справляться со своим горем. Что когда она со мной, то чувствует себя не такой, как обычно. Мы оба старались видеться как можно чаще, и наши отношения быстро крепли.
Я чувствовал, что у меня выросли крылья, и однажды в приливе глупой доверчивости решил сделать ей сюрприз и встретить ее у школы. Увидев, как она вышла вместе с подружками, я устремился к ней с распростертыми объятиями.
Но она при виде меня слегка отшатнулась, не дав мне приблизиться, разговаривала очень холодно, а потом ушла. Унылый и растерянный, я вернулся в Монклер. Вечером она позвонила:
— Привет, Маркус…
— Мы разве знакомы? — оскорбленно спросил я.
— Марки, не обижайся…
— Наверно, у тебя была веская причина так себя вести. Ну так объясни.
— Маркус, ты меня на два года младше…
— И что?
— И то, что я стесняюсь.
— Чего тут стесняться?
— Ты мне очень, очень нравишься, но ты же на два года младше!
— Да в чем проблема?
— Ой, бедный мой младенчик Маркус, ты такой наивный, тебе это идет.
Мне немножко стыдно.
— Просто не говори никому, вот и все.
— Все равно все узнают.
— Не узнают, если ты никому не скажешь.
— Ох, ладно, младенчик Маркус, проехали! Если хочешь меня видеть, никто не должен об этом знать.
Я согласился. Мы продолжали встречаться в кафе. Иногда она приезжала в Монклер, где ее никто не знал и она ничем не рисковала.
Благословенный Монклер, маленький пригород, населенный незнакомцами.
Моя страсть к Александре не замедлила самым катастрофическим образом сказаться на школьных отметках. В классе я ничего не слышал, перед глазами была только она. Она танцевала в моей голове, в моих тетрадях, она танцевала у доски, танцевала с учительницей естествознания и шептала: «Маркус… Маркус…», и я вскакивал, чтобы потанцевать с ней.
— Маркус! — кричала учительница естествознания.
