Так что же, я возвращаюсь и напрасно жду каких-то шагов мне навстречу, или вы провоцируете кого-то?
Он рассчитывал, что на меня выйдут сразу или практически сразу, и того времени, что я находилась на должности классной дамы, должно было явно хватить. И еще это означало, что Софья в письме названа так, что исключает то, что она знает кого-то из заговорщиков. Вот это мне стоило понять в первый же миг, несмотря на то, что палач от меня требовал имена, но претензии себе самой я высказывать не могла. Я попала из огня да в полымя, вернее — из ледяной воды черт знает куда, и небольшая оплошность простительна.
Мне она не стоила ничего. Пока не стоила.
— А что в письме? Вы не спросили меня ни разу, знаю ли я кого-то из заговорщиков, — я все-таки выпрямилась, а Ветлицкий все так же смотрел в окно. — Вы не спросили, какая связь между мной, Лопуховой и Бородиной, стало быть, эта связь либо вам очевидна, либо… нет никакого письма, вы меня взяли… — За лоха? За фраера? На испуг?
— Достаточно.
Ветлицкий обернулся. Другой бы кто сказал — в глазах полыхали молнии, взгляд был загадочен и горяч, не человек, а конек-горбунок… дракон то есть.
Но в его взгляде была одна досада.
— Недостаточно, — парировала я. — Как связаны заговор и смерть Натальи Калининой, чье место я так кстати заняла?
— Довольно! — Досада мгновенно сменилась злобой, но точно так же на миг. — Вы задаете слишком много вопросов, Софья Ильинична, и у меня на эти вопросы ответов нет. Только встречный: не вы ли глава этого заговора?
Уже не бабьего, отметила я, а Софья очнулась, умоляя не злить Ветлицкого еще больше.
Не волнуйся, козочка, мы в безопасности, легкомысленно успокоила я ее.
— Тогда вам следует подумать, как меня переиграть, — улыбнулась я, и Ветлицкий удивил меня еще больше, чем, пожалуй, его удивила я.
Он попытался сдержать улыбку, спрятать, стереть, как будто бы не было, потряс головой, вернулся на место — за стол, и резким движением, но не раздраженно, сдвинул бумаги, чтобы между нами осталось единственное препятствие — книга.
С таким говорящим названием.
— Признаться, вы мало отличались от Лопуховой. Я так считал. Такая же восторженная кокетка, считающая, что хлеб растет на деревьях, а молоко появляется потому, что по утрам приходит молочник. Откуда он его берет — не ведомо никому. Бородина все еще молчит — доктор запретил ее допрашивать, если, конечно, мы не хотим остаться вовсе без обвиняемых.
Подозрительная какая откровенность, подумалось мне.
— Вы рисуете мрачные перспективы.
