Я не знаю и знать не хочу причин, по которым он стал преступником, преступлению оправдания нет. Я спросила, знает ли ваш отец, что я дочь осужденного заговорщика — я никогда не винила в том, кто я есть, и за то, в каком дерьме я живу, никого, кроме собственных матери и отца. Но я знаю, как сильно может ударить по имени его сиятельства то, что дочь цареубийцы сидит за одним столом рядом с ним, и как этим могут воспользоваться его недоброжелатели…
В том, что касалось моих родителей, была правда, в том, что я опасалась за репутацию незнакомого мне человека — вранье.
Я за себя опасалась. Ягодин-старший меня перекусит как соломинку, будь что не так, и весь ответ высшему свету — что вы хотели от дочери каторжанина? Смотрите, эта барышня и без отца бежит по кривой тропе.
— Мой двоюродный дед, — поручик дождался, пока я сделаю паузу в своей выспренной исповеди, и накрыл мою ледяную руку своей, — был в числе тех, кого приговорили к повешению за то же, что задумывал ваш отец, и у него ведь почти получилось.
Полвека назад — не настолько давно, чтобы люди забыли, но каждый ответственен за себя, мой отец следует этому правилу, к сожалению или к счастью, строже прочих. Кто полагал, что сможет использовать это как слабость, уже не раз пожалели, Софья Ильинична… Он будет рад принять вас в своем доме. И я тоже.
Мы расстались пусть не влюбленными, но друзьями. Ладно, приятелями без камня за пазухой. По крайней мере, с моей стороны. Я попросила дать время подумать — до праздника, до молебна, до покушения оставалось всего десять дней, и когда я проговорила вслух этот срок, обоим нам стало ясно, что делу время.
Меня не арестовали — и не уволили. Я была полна смутных надежд и легких разочарований. Я чувствовала и приятное томление, и небольшое чувство стыда за свои эскапады, причем за все разом. Петр Асафович довез нас до академии, поручик проводил меня до дверей. Было поздно, пансионерки и классные дамы расползлись по дортуарам и комнатам, бодрствовала, как обычно, одна Мориц.
Аскольд спросонья приоткрыл дверь, заслышав мой голос, и собрался ее захлопнуть, заметив рядом со мной жандармского офицера в парадной форме. Ягодин опередил его, рванул дверь на себя, и было ему невдомек, что Аскольда больше заботит его отлаженный трафик, чем мои исчезновения на целый день."
"Раз Аскольд не сказал — «пускать вас не велено-с», значит, я все еще классная дама.
