— Далеко, Софья Ильинична, за Ирмельскими горами, там большая епархия. Дядя Алмазовой, а может, и дед, запамятовал, там служит. У меня в той губернии сестра в обители, балует меня, застрявшего здесь, в туманах и сырости, приветы и посылки шлет, — засмеялся он, и мы уже спустились, отец Павел открыл дверь, и мы оказались в храме. — Пойдем, вспомним старые времена.
Он шутил, конечно, и мне казалось немного странным слышать шутки от священнослужителя, но я ничего не знала о них ни в своем мире, ни тем более в этом. Софья, как я чувствовала, была искренне рада, и я махнула рукой и поддалась ее настроению.
Должна и у меня быть какая-то отдушина в жизни, черт побери, не в храме будет сказано, пусть здесь и в помине нет никаких чертей.
— Так вот, Алмазова, — говорил отец Павел, проворно расставляя чашки и раскладывая слоечки. Мы сидели в небольшой, заставленной книгами комнатке, где стоял сладкий запах свежего меда, а как только отец Павел засыпал чай — запахло еще и пряными травами. Огонек спиртовой горелки облизывал медное донышко чайничка, я вдыхала вкусные ароматы и пыталась расслабиться.
— В храм она прибегает часто, я и не удивлен, все детство ее прошло в храме, но вот один раз заметил, как воспитанница, которой мне пришлось назначить покаяние за грехи, — глаза его засмеялись и тотчас стали серьезными, — шмыгнула ни с того ни с сего в красную дверь. Мне стало любопытно.
А уж мне-то как любопытно, отец… Но отец Павел прервался, налил чай, подвинул ко мне слоечки.
— Угощайтесь. А хотите, для девочек вам еще дам? — предложил он, и я не подумала отказываться.
— Так вот, Перевозникова, старшая воспитанница, и Алмазова, уж ее-то голос я хорошо знаю, спорили о чем-то, даже не услышали, как я поднялся. И стояли они как раз на площадке, но вот что не было тогда никакого знака, это точно, Софья Ильинична. Не знаю, может, Алмазова решила Перевозникову напугать? Она девочка такая, с вымыслом. Я оставил все как есть, никому не сказал, да и Наталья Филипповна плоха была…
— Наталья Филипповна?.. — я встрепенулась, отец Павел поспешил меня успокоить:"
"— Последние недели две до смерти она и на молитву спускалась не каждый день.
Да, она была еще молода, но, видимо, срок пришел, — грустно вздохнул он. — Ходила она с трудом, хромала, и рука то ли отнималась, то ли затекала. Так и не стал я ничего про девочку вашу говорить ни ей, ни Каролине Францевне. Да и зачем, зла от этого никому, а запретить в храм ходить — большой грех, я ее сиятельству сие повторять не устану.
