Господи! Может быть, она умрет не от огорчения, а от блаженства?
Вместо того чтобы навалиться на нее своим весом, он приподнялся на локте и склонил голову. Она снова почувствовала прикосновение языка, но не на груди.
Там.
И Эмма не сумела сдержаться. Ее тело содрогалось от удовольствия, изгибаясь и извиваясь под его губами. Неторопливые, уверенные прикосновения его языка снова и снова посылали ее в страну неведомого доселе удовольствия. Все это время он не сбавлял темпа умелых движений пальцев, прикасаясь к потайным местам ее тела, отчего ей пришлось судорожно вцепиться руками в простыни.
Эмма не знала, сколько еще сможет выдержать. Но, вздумай она молить о пощаде, как ей его назвать в этом горячечном бреду? «Герцог»? «Эшбери»? Нет. Это неправильно. Интимные моменты требовали особых слов, но она опасалась его гнева, назови она его дорогим, милым или драгоценным ангелом.
Нет, она не будет умолять о пощаде. Эмма сдалась под натиском наслаждения, позволив ему увлечь себя к тому пределу, за которым начинается безумие, и прошептала:
– Не останавливайтесь.
«Не останавливайтесь».
Она что, боится, что он остановится?
Но Эш не остановился бы ни за какие сокровища. Даже если бы на него напала кровожадная кошка. Даже если бы весь королевский зверинец ввалился в спальню через каминную трубу, он не поднял бы головы, поглощенный важной задачей.
Эмма была на грани. Он это чувствовал. Ловил вкус языком. Его жена жаждала достичь вершины. Но еще сильнее он жаждал привести ее на эту вершину.
Ему всегда доставляло особое удовольствие доводить женщин до пика наслаждения.
С большинством женщин, которых он знавал, даже при отсутствии глубокого чувства, для достижения цели нужно было нечто большее, нежели виртуозное владение языком и пальцами: симпатия, доверие, близость… Нужно было чувствовать, как женщина восходит на вершину блаженства под его руками, губами, телом. Тогда он ощущал себя владыкой целого мира, но еще лучше, когда ему давалось ощущение сопричастности. Тогда он чувствовал себя Человеком.
А теперь он стал чудовищем. Послушайте, эта газетенка, «Праттлер», так и заявила.
Эш полагал – даже боялся, если уж начистоту, – что такой доверительной женской близости ему отныне не добиться. Разве это возможно? Какая женщина захочет видеть над собой лицо в отвратительных шрамах?
Но, очевидно, Эмма и была такой женщиной. Кто она – умалишенная или просто дурочка, Эш разберется позже. Наверное, и то и другое. В конце концов, он ведь уговорил ее выйти за него.
