Они устроились в надежном укрытии своей ложи, и лишь тогда Эмма услышала, что он перевел дух – впервые с того момента, как они вышли из кареты.
– Сюда. – Герцог придвинул ее кресло к самому барьеру ложи. – Вы должны сесть впереди.
– Мы могли бы вместе сесть подальше. – Эмма кивнула назад, где публика не могла их видеть. – Мне все равно, где сидеть.
– Зато мне не все равно. – Он бросил в кресло подушку. – Вы должны видеть сцену. А публика должна видеть вас.
– Зачем?
– Я заказывал это платье не для того, чтобы вы прятались в тени.
Это ваш дебют в высшем обществе Лондона в качестве герцогини Эшбери. Они должны вас не только видеть, но и восхищаться вами.
– Да, но это значит, что они также должны видеть вас!
– Сегодня, – сказал он, – вы будете сиять, как драгоценный камень. Как рубин. Необычайно большой рубин. – Он склонил голову набок. – Полагаю, вы станете самым большим рубином в мире за всю историю человечества. Рубином… с руками.
– Предполагается, что это комплимент?
Он вздохнул.
– Начнем сначала.
Вы моя герцогиня. Вы прекрасны. И все должны это знать.
Занимая свое место, Эмма решила, что обдумает его слова позже. Они станут ее величайшим сокровищем, эти слова: «Вы прекрасны».
Что бы ни случилось дальше, она всегда будет их помнить. И, наверное, то, что он сказал про рубин с руками.
Эмма выглянула из ложи в зал, восхищаясь роскошным убранством театра.
– А что дают? – спросила она, потому что вдруг сообразила, что даже не знает названия пьесы.
– «Тит Андроник».
– Шекспир? – Эмма улыбнулась.
– К сожалению, это не лучшая из его пьес.
Ее растаявшее сердце стало просачиваться куда-то в пальцы ног. Он привез ее смотреть пьесу, которую, несомненно, видел много раз. К тому же не самую любимую. Платье, шампанское, вызов толпе…
Он сделал это ради нее, и за это Эмма была готова его полюбить.
И она его полюбила.
Сегодня огромный молот вбил в ее сердце гвоздь. И это был герцог. Боль была ужасной, но о том, чтобы извлечь его, теперь не было и речи. Она бы истекла кровью.
Эш предпринял столько усилий, но вечер, кажется, его не радовал.
Он ерзал на стуле на протяжении всей пьесы, в нетерпении барабанил пальцами по колену и ворчливо распекал актеров и их плохую игру.
В четвертом акте, когда оставались еще две сцены, он склонился к уху Эммы и прошептал:
– Представление ужасное, и ему, кажется, не будет конца. С меня довольно. Пойду распоряжусь насчет кареты.
– А как же конец пьесы? Я хочу знать, чем дело кончится.
– Кормилицу заколют.
