Сото бросил на Леону еще один голодный взгляд, но потом подтянул штаны и прошествовал мимо меня, бормоча проклятия."
"Дверь захлопнулась. Я знал, что камера направлена на нас и все записывает. Возможно, Римо наблюдал за нами. Это не имело никакого отношения к Грегу Холлу, все это имело отношение ко мне. Римо испытывал меня. Римо доверял мне настолько, насколько такой человек, как он, мог доверять кому-либо, как он доверял своим братьям, и теперь он чувствовал необходимость проверить меня.
Какая-то часть меня злилась на Леону за то, что она была причиной этого.
Римо никогда не сомневался во мне. Никогда. И я поклялся своей кровью никогда не давать ему повода.
Леона оттолкнулась от стены, выглядя смущенной, обнадеженной и испуганной одновременно.
— О, Фабиано, – прошептала она с облегчением. — Я так рада, что ты пришел. Мне было так страшно.
Я не подошел к ней. Я не был спасителем, на которого она надеялась. Она сделала еще шаг в мою сторону, затем остановилась, глядя на меня с гребаной надеждой в глазах.
Постепенно надежда исчезла.
— Фабиано? — спросила она еле слышным шепотом.
Я отключил свои гребаные бесполезные чувства. Без Римо я был бы мертв. Все, кем я был сегодня, было благодаря ему. Он спас меня. Я не мог попытаться убить его, даже ради Леоны. И попытка будет всем, что это было. Римо был так же силен, как и я, и его братья все еще были рядом.
Я подошел к Леоне, и она впервые попятилась. Когда она ударилась спиной о стену, я оказался перед ней.
Я прижался к ней всем телом и зарылся носом в ее волосы. Камера только сделает вид, что я загоняю ее в угол. Ее сладкий цветочный аромат достиг моего носа.
— Фабиано? — пробормотала она.
Она нерешительно положила руки мне на талию, как будто не была уверена, стоит ли обнимать меня. Это был бы конец всему. Черт, но я хотел обнять ее. Ничего больше.
В пизду меня. В пизду нас.
— Я же сказал, что я плохой, — тихо сказал я.
Она посмотрела мне в глаза, и я знал, что она увидит, именно то, что мне нужно, чтобы она увидела убедившись.
Леона начала дрожать, страх разъедал остатки надежды. Я оторвал ее руки от своей талии, схватил за запястья и прижал их к стене. Я загнал ее в угол своим телом, и она позволила.
Она издала сдавленный всхлип, выражение непонимания. Она уже должна была бороться. Я не мог смириться с этой душераздирающей капитуляцией. Все еще оставалась эта чертова дурацкая надежда. Это было хуже, чем умолять и плакать.
