Она придвинулась ближе, позволяя полнолунию озарить Ее лицо: тонкие губы, морщинистые щеки, уплывшие вниз брови и лоб, полный складок. Все это было мне незнакомо. Кроме глаз… Зеленых, пронзительно ярких. Тех, что отпечатались в моей памяти навечно. Тех, что снились каждую ночь в самых жутких кошмарах. Тех, что убивали меня изнутри, резали острыми ножами.
Я резко вобрала воздух, задыхаясь. Будто провела под водой не менее часа и теперь имела возможность глотнуть кислорода. Глаза мои расширились, наполняясь слезами.
Тело задрожало, как в припадке эпилепсии. Я больше не понимала ничего, что происходило вокруг. Не могла мыслить, не могла соображать. Одно крутилось в голове: как это может быть реальностью? Как такое допустили?
— Мама? — непривычные, давно забытые слова сорвались с губ. Я не произносила их много лет и пожелала бы не делать этого никогда более. Но женщина кратко кивнула, не давая мне выбора.
Часть 56"
"— Я бы поговорила с тобой, — проговорила она медленно, разглядывая меня безумными холодными глазами, а затем с презрением кивнула на спящего рядом Конрада: — Но, боюсь, что нет времени.
Да и не хочется смотреть в твои мерзкие глазенки, подлая ты тварь!
Меня давили воспоминания. Те, что я старательно подавляла долгие годы внутри себя, и это прекрасно выходило. Мозг отключил все ненужное, но при виде давно забытой родственницы вдруг оглушил страшными картинами прошлого.
Когда отца посадили, мать пила целый месяц, а я ела сухие крупы и пила воду из-под крана, потому что ничего другого в доме не было, как и денег.
Как и газа, отключенного за неуплату счета. Затем на пороге возникли коллекторы, и женщине пришлось вернуться к работе. Не к прежней, высокооплачиваемой, а податься в путаны в дешевом баре. Она не стеснялась приводить их домой — грязных и вонючих, пьяных до одури дальнобойщиков, запиралась с ними в отцовской спальне и кричала так громко, что трех подушек и двух одеял не хватало, чтобы заглушить эти стоны и хрипы. А затем один из них со спущенными штанами зашел ко мне в спальню… Я огрела его сковородой, полной жареной картошки, отведенной на всю оставшуюся неделю.
Мужчина отключился, ничего страшного не успело произойти. Только вот последующие дни мне пришлось просить милостыню на улице, продавать газеты и помогать старушкам за символическую плату.
- Мам, — голос маленькой, наивной Эмми внутри меня заставил вздрогнуть. Это была другая «я» — запуганная, страшащаяся каждого шороха.
