Но все еще любящая свою маму, готовящая ей завтраки после работы, стирающая вещи, убирающая квартиру. — Тот мужчина вчера разбил окно в моей спальне бутылкой.
Женщина вскинула на меня растерянный взгляд, будто не понимала, кто я вообще такая. В пьяном угаре это случалось довольно часто. Она пила, чтобы забыть о бесчисленных мужчинах в ее постели. И спала с мужчинами, чтобы хоть немного протрезветь.
- И что? — прошипела она, махая рукой в сторону, дескать, убирайся.
- На улице зима и снегопад. Мне намело полную комнату снега, — робко прошептала я, мечтая, чтобы она позволила мне спать с ней.
Хоть раз не одной в этом чертовом темном, ужасном доме, полном страхов юности.
- Заклей его скотчем, — сонно пробормотала она, утыкаясь носом в подушку. — Иди, Эмбер. Скоро придет клиент. Я хочу хоть немного поспать! Никто не любит унылых баб. Таких, как ты. Учись, пока я жива, дорогуша.
- Я Эмми, — поправила ее, отворачиваясь и возвращаясь обратно. Носки мои к тому моменту стерлись до дыр, хоть по каменному полу можно было передвигаться лишь в уличной обуви.
Но она нужна была для выхода в люди, поэтому я предпочитала босиком.
А затем произошло то, что привело меня в дом сирот, а маму — в психиатрическую клинику. Я боялась остаться одна, но лишь в восемнадцать лет поняла, что всегда была одинокой. Что в родительском доме, что где бы то ни было.
— Кто тебя выпустил? — сглатывая комок в горле, я уставилась на женщину, когда-то бывшую первой красавицей.
Сейчас же она выглядела лет на восемьдесят, не меньше.
Она порылась в широком кармане своего медицинского халата с бейджиком «Сара Фокс» и достала из него некий продолговатый предмет, напоминающий шариковую ручку. Я все еще не могла прийти в себя и надеялась, что это страшный сон. Последствия лекарств, назначенных мне доктором Грином.
— Ты действительно хочешь это знать, дочь? — мама вопросительно вздернула бровь и внимательно проследила за моей реакцией, пока снимала «колпачок» с принесенного предмета.
Это оказался чертов скальпель. И когда я осознала это, было слишком поздно. Она стояла над голым животом Конрада и, сделай я что-то неправильно, острый скальпель просто превратил бы его живот в кровавое месиво.
— Хочу, — прошептала я, не в силах унять дрожь и холод. Словно мышечная память вернула меня в то время, когда я мучилась под разбитым окном, ворочаясь в тонком свитерке.
— Это уже неважно, — отмахнулась она.
