Папа так и не женился больше после смерти мамы, ни я, ни сестра совсем ее не помним, мне был год, Машка только родилась, там что-то случилось по женской части, открылось кровотечение, ее не удалось спасти, папа не хочет об этом говорить и вспоминать.
Осталась лишь пара снимков, папа говорит, что я очень на нее похожа.
Быстро набираю Федора, и плевать, что он еще спит, пусть просыпается. Но этот латентный гей вне зоны доступа. Набираю Машку, сестра тоже не спешит со мной говорить, но отвечает.
— Ну, что стряслось? Ты живая, волки в лес не унесли?
— Маша, что ты несешь? Какие волки опять, сказки на ночь читала? Звонил папа.
— И что сказал любимый отец?
— Да так, ничего, просто поболтали, спросил, как погода в Майами.
— И как? Жара, поди. Везет людям. Может, тоже туда рвануть?
Что верно, то верно, мои трусы хоть отжимай после Вершинина.
— Наплела что смогла. Про Прохорова спрашивал.
— О господи, не произноси при мне фамилию этого пидораса. А я тебе говорила, он странный, одна эпиляция всего тела — это уже был звоночек задуматься о том, мужик ли он.
— Маш, давай не будем, вот совсем нет настроения его обсуждать.
— Да и правда, пусть его там все афроамериканцы Майами перетрахают в жопу.
— Маша!
— Да, я Маша.
Хотела рассказать про свои приключения, но не стала. Начнутся не вопросы, а чистый допрос, не готова вообще рассказывать о Вершинине. За дверями комнаты послышались громкие голоса, топот, я насторожилась. Дверь снова резко открылась, и что у них за манеры — вламываться без стука?
— Орешкина, давай на обед, а то в обморок начнешь падать, потом укол поставим.
— Это кто? Даха! Кто это был? Мужчина? У тебя мужчина?
Как всегда, все в моей жизни происходит вовремя. Роман смотрит на меня, сканируя с ног до головы, задерживается на ногах, показывая пальцем.
— Все, Маш, пока, целую, — быстро отключаюсь, оставив мою сестренку сгорать от любопытства.
— Это что на тебе?
— Шорты.
— Ты словно голая.
— Я не голая, я в шортах.
— Это на шорты не похоже.
— Ну, это смотря для кого.
И не надо мне указывать, что носить, вон там четвертый размер выпрыгивает из чашечек, там указывай.
Я что, ревную? Нет, не может этого быть. Я не умею ревновать, ну разве что папиного партнера по бизнесу дядю Борю, но тогда мне было десять лет, и к нему липла какая-то швабра.
Гордо поднимаю голову, иду, хромая, мимо Вершинина, смотрит волком, при этом что-то поправляя в районе своего паха. Я краснею, как гимназистка, прохожу мимо.
— Тапочки обуй, бедовая.
