Утопить — трудно физически. Вытолкнуть из окна? Устроить удар током?
По утрам Инна смотрела в зеркало и не узнавала свое лицо. Неужели это она, Инна Востокова, владелица преуспевающей фирмы? Это она обдумывает, как избавиться от старушки, которой сама же и начала помогать?
«Ты в ответе за тех, кого приручил», — звучало у нее в ушах, когда она делала очередную попытку бросить Марью Васильевну на произвол судьбы. Но теперь поступить так было совершенно невозможно — старушка стала почти беспомощной. Инна наняла сиделку, но после работы не могла не зайти в маленькую квартирку, в которой пахло болезнью.
И, глядя в пухлое улыбающееся лицо, ненавидела и его, и себя, и собственную ненависть. У нее начинали дрожать руки, и однажды сиделка удивленно спросила:
— Что с вами, Инна Владимировна? Вам плохо? У вас даже лицо перекошено.
«Пора кончать с этим, — поняла Инна. — Иначе я сойду с ума».
В среду вечером она вышла из лифта возле квартиры Марьи Васильевны, обдумывая идею с передозировкой. И сразу на нее обрушились голоса:
— Инночка, беда-то какая!
— Инна Владимировна, — голос сиделки, — я не виновата! Она сама встала…
— Все там будем… Да уж и возраст-то у нее был…
Дверь распахнулась, и санитары вынесли в мешке тело.
«Умерла! — поняла Инна. — Сама умерла!»
Счастье и облегчение нахлынули на нее. Такое беспредельное счастье и облегчение, что она чуть не задохнулась. Инна закричала, лицо залило слезами, и она почти упала на колени перед мешком. Кто-то подхватил ее под руку, соседки отвели Инну в сторону, уступая дорогу двум небритым мужикам с носилками.
В сутолоке кто-то проговорил:
— Батюшки! Инна Владимировна, бедная, как убивается-то! Любила покойницу, прими господь ее душу.
Инна закрыла глаза и с облегчением потеряла сознание».
* * *— Все, милая, — сказал Максим, дочитав рассказ и откладывая рукопись в сторону, — твои построения ни к черту не годятся.
— Почему? — насторожилась Даша.
— Потому что из всех историй к твоим богатеньким стариканам может подходить только первая.
А во всех остальных, если ты заметила, есть приметы времени. И они никак не могут относиться к событиям сорокалетней давности, а то и больше. Вот, погляди… — Максим порылся в листах и выудил один из нижних. — Про девочку-сироту, Ирину… Эпизод с паспортисткой не мог произойти тридцать лет назад. И двадцать тоже не мог. А какую, скажи, пожалуйста, милостыню она просила на кладбище?
— Да я и сама знаю, — начала было Даша, но муж не дал ей договорить.
