Слышите вы, чуть не загрызла!
Раева не отозвалась.
— Знает она все, — продолжал Борис, оглядываясь по сторонам. — Ей Боровицкий рассказал, девке этой. Она донесет. Уже пошла доносить. Да что вы сидите-то?! — не выдержав, закричал он в неподвижную спину. — Оставьте вы свой злосчастный трупик в покое! Все, все, уже все закончилось для него! А вот нам с вами…
Раева обернулась, и Денисов подавился словом.
— Нам с вами? — повторила она медленно, будто вслушиваясь. — Нам с вами? Почему же нам с вами, Борис? Только вам.
По лицу ее скользнула странная полуулыбка, от которой Денисову захотелось отпрыгнуть, как от змеи.
— Что значит — мне? — пробормотал он, пытаясь отвести взгляд от ее губ. — Вы о чем, а?
— О том, Боренька, что вы издевались над несчастным Антошей, и девка, как вы выразились, тому свидетель. — Она по-прежнему говорила медленно, только прислушивалась теперь не к тому, что было вокруг, а к голосу, нашептывавшему что-то в ее голове. — Вы его мучили.
— Я-а?! — Денисов на секунду потерял дар речи. — Да вы что?! Вы сами сгноили его в вашем пансионате, про то все знают! И убили его бабу тоже вы!
Раева помолчала, затем улыбнулась еще шире.
"
"— Боюсь, Боренька, что это совершенно недоказуемо. — Она наконец убрала руку с тела мужа и теперь перебирала листья на земле. — Он ведь сам признался на суде, бедняга. А то, что я потом привезла его в пансионат, вовсе не преступление. Мне хотелось заботиться о нем. Любая сиделка или охранник подтвердят. А вы — вы довели его до смерти.
— Вы разговаривали с Прониной, — прошептал Денисов.
— Она про вас все знает.
— А, разговоры… — Раева сделала слабый жест рукой, из пальцев посыпались листья. — Всего лишь разговоры, Боренька, вы это понимаете… — Она наклонила голову, потому что голоса раздавались все громче, подсказывали правильные фразы. — Поэтому лучший совет, который я могу вам дать, — напишите добровольное признание в том, что вы доводили Антошу до самоубийства. Много вам не дадут, я напишу самое…
Договорить ей не удалось. С хриплым взвизгом Денисов бросился на нее, повалил на лежащее рядом тело и изо всей силы сжал пальцы на тонкой змеиной шее.
Гадина почти не дергалась, но он все равно делал одно судорожное усилие за другим, боясь, что она вырвется, и тогда ему уже никуда не деться. Под пальцами что-то хрустнуло, обмякло, но он знал, что это притворство. Потому что она всю жизнь притворялась как никто другой. Нет, его не проведешь! И он сжимал, сжимал пальцы, зная, что разжимать ни в коем случае нельзя.
