И не просто покусал, а чуть руку не оттяпал, — он так и сказал. Значит, вы — тот самый мальчик, который приносил Свете цветы. Который потом все понял, но боялся рассказать…
Денисов молча смотрел на Дашу. Потом открыл рот, облизал пересохшие губы и покосился на собаку.
— Но как же… как же вы оказались потом у Раевой? — скорее у себя, чем у него, спросила Даша.
— Работу пришел просить, когда жизнь приперла. Знал, что не откажет, — внезапно ответил Денисов, дернув уголком рта. — И не отказала! Найти-то ее было несложно, следил я за ее милостью, знал о ее жизни…
— Не понимаю! — Даша чувствовала, что в голове у нее все перемешалось.
— Как же вы смогли рассказать обо всем Боровицкому? Зачем?
— А я и не рассказывал, — истерично рассмеялся Денисов. — То есть рассказывал, конечно, только давно. Двадцать лет назад. Когда был юным мушкетером, случайно встретившим хитроумного кардинала и сдуру выболтавшим ему все, что только можно. И про Атоса, и про Портоса, а самое главное — про миледи. Располагал он к себе, покойный-то.
Вы и сами, поди, все свое грязное белье ему показывали, по себе знаете, — скривился он. — А когда встретил его здесь, пожалел тыщу раз о том, что дураком болтливым был. Думал — не узнает он меня, но узнал, узнал… Притворялся только, что не узнал, старая падаль! Гнида…
— Знаешь что, Проша, — задумчиво сказала Даша, — хочешь, я тебе «фас» скомандую?
Денисов споткнулся на ругательстве. Проша поднял на хозяйку удивленный взгляд и ощерил клыки.
— Да, покусай его как следует, — кивнула Даша, глядя в умные собачьи глаза.
— Можешь даже загрызть, я разрешаю.
Она сняла руку с загривка, и пес сделал шаг к Денисову. Тот замычал что-то невнятное, не отводя глаз от собаки, на глазах сначала бледнея, а затем становясь какого-то мертвенно-серого цвета.
— Н-н-н-не… не… — начал заикаться Денисов, закрывая горло трясущимися руками. — М-м-ма-ма-а-а-а-а-а-а…
Даша пару секунд смотрела на него, потом сказала:
— Пойдем, Проша. Не надо тебе это грызть. Еще заразу подцепишь…
После того как женщина с собакой ушли, Денисов постоял на месте, приходя в себя.
Но когда он вышел на поляну, руки его еще дрожали. Раева сидела на земле, рассеянно проводя пальцами по руке Ангела Ивановича. Рука была жалкая, сморщенная — как цыплячья лапка, и Денисова передернуло от отвращения. Хотя и при жизни этот убогий был ненамного лучше.
— Чуть не загрызла меня, — хрипло сказал он, сжимая пальцы в кулаки, чтобы они перестали трястись. — Собака. Почти прыгнула.
