Только когда он опустился на колени и принялся копаться в чемоданчике в поисках термометра, наблюдатели молча отошли от окна и скрылись в гостиной, устыдившись собственного поведения, в котором вдруг распознали неприличное любопытство. Но именно из окон гостиной они меньше чем через десять минут увидели, как тело Мунтера понесли через арку к катеру. Один из носильщиков сказал что-то другому, и оба рассмеялись. Вероятно, они обсуждали тяжесть своей ноши.
Полицейский допрос в связи со второй смертью продлился недолго.
В конце концов, они не многое могли рассказать, но Корделия считала, что даже это немногое покажется подозрительно одинаковым в устах разных людей. Когда настал ее черед, она отправилась в кабинет, отягощенная убеждением, что ни одному ее слову не поверят. Гроган буравил ее взглядом через стол, его светлые глаза, в которых горел недружелюбный огонек, покраснели, словно он не спал всю ночь. Две музыкальные шкатулки стояли перед ним на столе бок о бок.
Когда она закончила рассказывать о появлении Мунтера в стеклянных дверях, о том, как обнаружила тело и как нашлась музыкальная шкатулка, надолго воцарилась тишина.
Наконец Гроган спросил:
– А зачем вы вообще отправились в комнату в башне в пятницу вечером?"
"– Из чистого любопытства. Мисс Лайл не хотела видеть меня на репетиции, а наша прогулка с мистером Уиттингемом подошла к концу. Он устал и отправился отдыхать. Я не знала, чем себя занять.
– И вы решили развлечь себя осмотром башни?
– Да.
– И потом поиграли с игрушкой?
Он произнес это так, словно она была надоедливым ребенком, который взял чужую игрушечную машинку.
Со злостью, смешанной с ощущением безнадежности, она поняла, что не сумеет ему объяснить, что заставило ее взять в руки шкатулку, не сумеет объяснить, что какофонией она хотела заглушить страдания. Но даже если бы она призналась в причине своих терзаний – рассказе Айво о смерти ребенка Толли, – вряд ли ее история показалась бы более правдоподобной. Как можно объяснить полицейскому или даже судье, присяжным эти мелкие, на первый взгляд, иррациональные порывы, жалкие потуги, призванные унять боль, если даже ей самой они кажутся бессмысленными? И если это так сложно для нее, находящейся все же в довольно привилегированном положении, то как справляются другие – невежественные, необразованные, бессловесные, – когда сталкиваются с бескомпромиссной машиной правосудия, понятной лишь посвященным?
– Да, я играла с игрушкой, – сказала она.
