То надо было яиц куриных принести, то соли, то пепла из чужой печи. «Из своей не несите, у соседей наберите», – предупредила она. Женечка все делала так, как говорила Аксинья, – впрочем, она с самого детства была будто бы река, нуждающаяся в берегах, чтобы знать, куда направить воды. Мягкая, тихая, нуждающаяся, чтобы кто-то пришел и сказал, что следует делать. Может быть, уродилась такой кроткой, а может быть, то вина родителей.
Отец у нее всегда молчуном был – дочку любил, но не баловал. Женечка все крутилась возле ног его, внимание заслужить пыталась, а если он гладил ее по голове или дарил карамельку, она плыла и плавилась.
Мать же ее была сварливой громкой бабой, ее голос был резким, как электрическая пила. Болезненно худая, какая-то желтолицая, вечно мерзнущая и кутающаяся в тряпье, она была слабой как кузнечик, но каким-то образом сумела внушить всей деревне гадливый страх: никто не хотел с ней связываться.
А потом началась война, и Женечкиного отца провожали одним из первых, как героя, а спустя два с половиной года он приполз обратно, на багровых саднящих культях вместо ног.
И тут уж настоящий ад в семье начался: работать он не хотел и не мог, начал прикладываться к бутылке, Женечка боялась мимо его постели пройти – он мог протянуть руку и дать ей звонкую оплеуху, просто так, ни за что.
Поэтому сильных она боялась, но и тянулась к ним как к свету. И Аксинья стала для нее такой силой – она командовала, но не окрикивала и не била, служить ей было приятно и легко.
Марфа – иное дело. Сначала ей нравилось приходить в лес, а потом – надоело. Аксинья очень изменилась, теперь ни что в ее облике, речи и поведении не напоминало о той веселой девочке, с которой у них было одно детство на двоих, бок о бок, ведь с ней они жили семнадцать лет, точно идя вброд через темную реку, осторожно пробуя каждый шаг, нащупывая все то, что предлагала им реальность – от житейских хитростей до непостижимых истин."
"Всего за одно лето из почти красавицы она превратилась в нечесаное тощее существо, в повадках которого было больше животного, чем человеческого.
Она могла, например, резко вскинуть руку и суетливо почесать плечо или даже – и такое однажды случилось – клацнув зубами, ртом поймать кружащегося над ее лицом комара, а потом выплюнуть его мокрую неживую тушку. Все это пугало и настораживало, несмотря на то, что речь ее не только осталась, как и прежде, рассудительной, но и даже как будто стала образнее и ярче.
