Он вез ее домой, а привез сюда. Он не хотел ее, а она заставила его захотеть. Присосавшись пиявкой, разожгла огонь, который теперь было трудно, очень трудно погасить.
– Гай… я не могу… я умираю… хватит… еще, еще… нет, не надо, мне так больно… я умираю, какой кайф…
Рот ее влажен, она гнулась, как лоза, подчиняясь ему, во всем подчиняясь. Лес шумел августовским ветром. Звезды были большими, горели в ночи, как волчьи глаза.
Лоле даже показалось, что вот сейчас она услышит ИХ. Тех, серых, клыкастых, обернувшихся гостями, что были на ее воображаемой свадьбе.
А-а-а-у-у-у-у!
Над Кузьминским лесопарком проплыл, разнесся этот странный звук.
Сирена «Скорой», сирена пожарных…
Она впилась зубами в его плечо, чтобы не закричать. Укусы, поцелуи, он прав – разницы нет, это знаки любви. Такая уж любовь…"
"От Кузьминского леса до Текстильщиков, где она жила, по ночному спящему городу – на предельной скорости. Возвращение, отрезвление.
– Дай сигарету.
Из его рук сигарета была как награда хозяина дрессированной собаке за только что проделанный ловкий трюк.
– Пока. Завтра увидимся?
– Скоро увидимся, – он не вышел из машины, через опущенное стекло взял ее за руку.
– Гай, я не могу без тебя. Слышишь?
– Слышу. Мне ни с кем не было так хорошо, как с тобой – там…
Этого было абсолютно достаточно, чтобы она, Лола, забыв все, влетела в знакомый постылый подъезд как на крыльях.
Облупленная штукатурка на стенах. Входная дверь клацнула. Облезлые почтовые ящики зияли щелями. Входная дверь заскрипела, как будто снова открываясь.
Объявление на стене «Быстрый Интернет». Она не дочитала: внезапно погас свет.
Лола очутилась в кромешной тьме. Она помнила свой подъезд: лестница к лифту, дверь в подвал, закуток мусоропровода. Но сейчас во тьме совершенно потерялась. Вытянула руки вперед.
И тут раздался какой-то звук. Странный звук. От которого сердце Лолы упало, а лоб покрылся холодным потом. Она вдруг поняла, что ОНА В ЭТОЙ ТЬМЕ НЕ ОДНА.
Сзади обрушился удар, разбивая, раскалывая череп. Лола упала, стукнувшись переносицей о ступеньку лестницы.
Ш-ш-ш-ш-ш-ш… хр-хр-хр-хр…
Звук был иным. Пугающе отчетливым и одновременно глухим. Она пришла в себя – то ли от этого звука, то ли от леденящего холода, пробирающего до костей. Чтобы разлепить веки, потребовалось столько усилий. Она была вся мокрая. И на губах был какой-то противный соленый привкус. Кровавый привкус. Поднять руку, ощупать лицо не было сил. Пальцы ощущали только холод плитки. И свет, этот режущий электрический свет.
