Страх – безотчетный, дикий, первобытный, унаследованный с тех времен, отделенных от дня сегодняшнего сотнями поколений, когда охотились и пожирали друг друга, когда гнали и преследовали себе подобных как дичь, как добычу, когда занимались людоедством в угоду богам, из собственной извращенной прихоти, от непреходящего, терзающего нутро чувства голода. Этот страх – древний, подчиняющий себе сознание, волю, отравляющий сердце как яд.
Хрустнула ветка – Катя обернулась. За ее спиной – Ермаков. Его лицо… тысячи, миллионы, мириады мыслей пронеслись, вспыхнули сразу как искры: одна, одна здесь, никто не знает, где я, и никогда не узнает… В ЭТОМ САДУ, В ЭТОМ ЛЕСУ.
А тот залитый кровью подъезд в Текстильщиках… Ведь Евгений тоже, как и ТОТ, видел там, в Калашном переулке – ее, блондинку Лолу Вахину… И секретарша в клубе испугалась смертельно, так, может, ЕГО она испугалась, он же следом за мной вошел… испугалась его, а не меня, и вот сейчас он готов…
Катя задохнулась. У нее не было никакого оружия, ничего, чтобы обороняться, защищать себя.
– Слышишь? – Лицо Ермакова было настороженно, но смотрел он вовсе не на Катю, сжавшуюся в комок, а куда-то в глубь сада.
Скрип…
Старое мертвое дерево так скрипит…
Ермаков ринулся вперед. Катя за ним. Ветви с червивыми плодами, обгорелые бревна в траве, серые камни фундамента и…
В сумерках, наливающихся тьмой, их глазам предстала совершенно нереальная картина: обугленный ствол дерева с кривыми сучьями, с перекинутой через сук крепкой веревкой, которая тугой петлей обвивала шею той, кого они преследовали так упорно.
Надежда Петровна (это была она) распростерлась на земле, платье ее задралось, обнажая голые ляжки, руки были раскинуты. Веревка, переброшенная через сук, дернулась, напряглась, и тело поползло вверх, начало приподниматься – медленно, с усилием. Вверх, вверх – на эту обгорелую виселицу – дыбу. Катя увидела фигуру в кустах, вцепившуюся в конец веревки, налегающую всем своим весом, согнувшуюся чуть ли не пополам.
– Отпусти веревку! – заорал Ермаков, бросаясь вперед.
Существо взвыло от ярости. Ермаков налетел на него, сбил с ног. Они покатились по земле, сцепившись. Существо выло, орало, срываясь на визг, изрыгая проклятия, ругательства.
Катя бросилась к Надежде Петровне – та хрипела от удушья. Катя дергала петлю, пытаясь как можно быстрее ее ослабить. Лицо секретарши было синим. Белки выпученных глаз налились кровью.
Ермаков прижал своего противника к земле.
