— Когда будут — тогда и являйся.
За спиной раздается возня.
— Мир, наши сегодня в «Бункере» собираются. Ты будешь?
— Нет.
— Анька расстроится.
Тихо усмехаюсь.
— Можешь утешить.
— К ней и на кривой козе не подъедешь. Да и ты вроде как её парень — нехорошо.
— Я ничейный. И сегодня правда не смогу — у нас ужин. Семейный. Всё, давай.
— Подруга Янки — тоже входит в число вашей семьи?
— Естественно.
— Тогда у меня для тебя плохие новости. Инцест запрещён и осуждается общественной моралью.
Показываю средний палец, закрываю гараж.
Потный и грязный возвращаюсь в дом, слыша девичьи голоса и улавливая какой-то нереально съедобный запах.
Глава 29
***
Наспех приняв душ и переодевшись в чистую одежду, не пахнущую потом и маслом, в каком-то странно-приподнятом настроении спускаюсь на первый этаж.
Слова Ракитянского на повторе крутятся в голове.
Ну посмотрел на Дашку, подумаешь. И что дальше, блядь? Это не означает абсолютно ничего особенного.
В моем случае так и вовсе вполне объяснимо. Попробуй удержи душевное равновесие, когда тебя штырит на эмоциональных качелях туда и обратно.
На постоянку. Двадцать четыре на семь. Из симпатии в разочарование, из влечения в злость, из запретности во вседозволенность.
Какая-то чертовщина.
Ускоряюсь, когда съедобных запахов, дразнящие рецепторы, становится больше. Желудок настойчиво урчит и скручивает от голода.
Вообще-то я не планировал оставаться в родительском доме даже на ужин, а теперь размышляю — какой бы повод придумать, чтобы задержаться и на ночь, не вызвав при этом ни единого подозрения?
На кухне идиллия.
Почти. Это если отбросить нюансы и ненадолго забыться — что я и делаю.
Сестра гремит посудой, мать возится у плиты, добавляя к идеально прожаренному стейку тимьян и чеснок, а Дашка — стоит у островка, вооружившись кондитерским мешком, наполненным топлённым шоколадом, и старательно рисует полосы на клубнике.
Пялиться на неё нежелательно, но я ненадолго зависаю.
Личико сосредоточено, волосы связаны лентой. Шея — доступная и голая.
Хочется прямо сейчас ткнуться в неё носом и вдохнуть запах кожи."
"— О, блудный сын! — громко восклицает Янка, заставляя меня отмереть. — Ты какими судьбами забрёл в отчий дом? Отмыться? Отогреться? Пожрать?
Стреляю уничтожающим взглядом в источник надоедливого жужжания и упираю ладони в столешницу. На языке крутится колкий ответ, но я концентрируюсь на другом, потому что задеваю боком бедро Дашки.
— Последнее. И будь так добра — поторопись.
— Ещё чего.
