— Еще вот с Булавиновым познакомился, — продолжил сыщик. — Но он не из седьмой роты. А кто из вас Василий Суржиков?
— Я, — выступил вперед ничем не примечательный мужик.
— А Михаил Чистяков?
— Это я, — протиснулся к столу блондин с прижатой к боку левой рукой.
— Что у тебя? Ранило?
— Шимозой нерв перебило, теперь не гнется, — пояснил бывший пленный.
Колька-кун удивился:
— Да ты, Алексей Николаич, весь наш кадр знаешь.
— Не весь. Вон того верзилу мне представь и рыжего, что у двери прячется.
— Верзила — это Иван Косолапов, а рыжий — Иван Бубнов.
— Иван Бубнов? — переспросил гость. — Есть такой человек в сыскной полиции градоначальства. Имеет классный чин! Не родственник твой?
Рыжий скривился:
— Не, среди фараонов родни не имеем…
Это прозвучало как оскорбление, но Лыков решил не обострять разговора. Он спросил Кольку:
— Чего это у тебя в команде одни Иваны?
— Потому что мужики, — отрезал атаман. Но тут же подобрел: — Вот только морячок у нас городской. Прибился на пароходе, ну и взяли к себе.
— Ага! — влез Кизяков. — Пока два месяца теллапупию грызли, подружились.
— Что грызли? — не понял Алексей Николаевич.
— Теллапупию. Рыба такая.
— Сам ты теллапупия, — рассмеялся сыщик. — Рыба называется тилапия.
Он балагурил, а сам при этом мысленно составлял приметы людей.
— А зачем к нам все-таки сыщик явился? — неприязненно спросил от окна Булавинов.
— Да он полицию привел, нас арестовать чтобы, — пояснил атаман.
Все сразу загалдели.
— Тихо! — скомандовал сыщик. Но на него тут же наскочил Косолапов:
— Ты тута не кричи, мы таких начальников еще в Маньчжурии в гробу видали!
— А себя не хочешь в гробу увидать?
Вшивобратия враз умолкла.
— Надо будет — и умру, — ответил парень. — За правое дело не жалко.
— Не торопись на тот свет, даже за правое дело, — серьезно сказал коллежский советник. — Я сюда для того и пришел, чтобы жизни ваши спасти. Там двадцать пять вооруженных чинов Петербургского охранного отделения. А в помощь им вызваны городовые Петергофской наружной полиции.
Всего наберется с полсотни штыков.
Люди слушали и мрачнели, кто-то стал высматривать облаву в окно. Алексей Николаевич продолжил:
— Крови на вас пока, слава Богу, нет. За агитацию много не дадут. Самое серьезное наказание грозит Николаю Егорычу — за то, что пришел с бомбой в полицейский участок. Там тоже все остались живы, но каторга атаману обеспечена, тут деваться некуда.
Сажин фыркнул:
— Не дадим!
— Тебе, Иван, бояться не стоит.
