Михаил Степаныч с удовольствием перестреляет вас всех при задержании! А генерал-губернатор Трепов ему за это орден даст. Вы что, дурьё, не понимаете? Я для чего сюда пришел? Для чего рискую? Мог ведь там стоять, под окошком, и с вами через рупор беседовать, предлагать сдаться. Нет, явился сюда. Жалко мне вас. Правда кой-какая есть за вами, хотя мне, полицейскому чиновнику, понять ее нелегко. Ну? Сейчас я открою дверь и позову их. При мне Комиссаров стрелять не решится. Хоть живы останетесь.
Но Колька-кун будто и не слышал его.
Он сел, кивнул Лыкову на свободный стул:
— Устраивайся. Два часа еще нас никто убивать не будет, есть время познакомиться.
И Лыков, замешкавшись на секунду, тоже сел.
Глава 6
Манифест Кольки-куна
Первый же вопрос атамана удивил его:
— Говорят, ты нижегородский?
— Да. Откуда знаешь?
— А помнишь, ты Жучкова про меня расспрашивал? — Куницын откинулся на спинку стула и пристально рассматривал собеседника.
— А, твой товарищ по плену…
— Нет, Жучков мне не товарищ. Так, сидели бок о бок.
Но товарищи мои все в этой комнате. Вшивобратия — от слова «брат». Они мне как братья, я за любого из них врагам зубами глотку перекушу.
— Я уж понял. Когда ты с бомбой в участок явился.
Колька улыбнулся:
— А еще от слова «вши». Да, мы все из земли, из навоза выросли. Народ и есть. Потому у нас спайка, что кровь одна, крестьянская. А ты кто? Не шибко похож на столбового дворянина. Из какого сословия будешь?
Сыщик пояснил:
— По формуляру потомственный дворянин. А так из нижегородских мещан.
Отец подавлял польское восстание и получил Владимирский крест. Был поручиком.
— Ясно. А я крестьянин, чем горжусь. Мы соль земли, пахари, всех кормим. Без нас Россия не Россия. И нам же в государстве самая тяжкая участь. Помнишь девяносто первый год, когда хлеб не уродился?
— Помню, — сказал коллежский советник и почувствовал ком в горле.
— Ну, газеты маленько пошумели. Деньги кое-какие насобирали такие вот, как ты, господа. Может, и ты что в кружку положил? А? Рублей десять?
— Сто, — выдавил из себя Лыков.
— Ты гляди, целых сто рублей! — съязвил Колька. — И на том успокоился. А у меня в деревне Вершки Лукояновского уезда Симбуховской волости тятька с мамкой преставились. С голоду.
В глазах у него что-то блеснуло. Сейчас пустит слезу, подумал сыщик. Но Куницын лишь вздохнул:
— Не могу плакать. Раньше, бывало, плакал. А в плену разучился. Так вот, померли тятька с мамкой. Очень они жалели нас, меня и сестру, и ради нас жизни свои отдали.
