Молча, без возражений, откладывает своё увлечение и уходит на кухню.
А мой победный план по перевоспитанию Глеба Александровича зреет в голове и обрастает новыми подробностями."
"Дорогой муж (конечно же, в кавычках) возвращается через несколько минут с пустой тарелкой и упаковкой мармеладок. Разрывает пачку, сыплет её содержимое в тарелочку и протягивает дочери.
Астра не принимает, делает вид, что не видит.
А вы что думали? Один раз покатали на себе — и все? А вот съешьте!
Со вздохом мужчина ставит пиалу на стол.
Проходит минутка, и шаловливые пальчики залезают в мармеладки, и первая отправляется доченьке в рот.
— Что сказать надо? — спрашиваю у довольной Астры.
— Ти, — кивая, кушает сладость.
Ну, говорим мы пока плохо, но это нормально.
Гостиная вновь погружается в тишину, и её нарушает только звук телевизора, который я и смотрю.
— Малышка-а-а, — тяну опять. Азарт вспыхивает где-то в груди, как и моя плохая сторона, которая хочет поиздеваться над Глебом.
— Тебе не холодно?
Моя крошка сидит и думает, держа в руках чашечки с соком. А потом кивает.
Мой взгляд опять летит в босса.
— Дорогой папа, нам холодно, — торжественно заявляю.
Кажется, он готов что-то сказать, прожигая меня насквозь недовольным взглядом. Но ничего не говорит, встаёт с кресла, услышав детский чих.
Через несколько минут возвращается с пледом и отдаёт мне, понимая, что Астра от него ничего не примет.
Подаюсь вперёд и, не вставая на ногу, укрываю Звёздочку.
Хотя на теплом ковре наверняка тепло. Даже кондиционер работает слабо и не в её сторону.
Наверное, подыгрывает мне, желая поиздеваться над папой.
Ах, мои мечты-мечты…
Слежу за тем, как Глеб садится обратно в кресло, и быстро-быстро лепечу, пока его задница не коснулась мебели:
— Ой, а можно мне ещё попить принести? Сушит, — оттягиваю ворот футболки. — Простите, что гоняю вас, просто, сами понимаете, надо меньше нагружать ногу.
Он резко встаёт. И, явно желая свернуть мне шею, летит на кухню.
Ругаться-то он не может, как и возмущаться, — есть вероятность напугать дочку.
Удовлетворенная жду своей воды.
И получаю её со словами:
— Больше ничего не надо? Пока я не сел, — порывисто и тяжело дыша, спрашивает муж. Не от того, что запыхался. А от гнева.
А выпустить свою ярость не может. Какая жалость!
— Нет-нет, — отвечаю легко.
Пожарский плюхается в кресло, хватает книгу и вновь пытается сосредоточиться на тексте.
