Поэтому я хотела приготовить идеальный ужин, хотела, чтобы этот день запомнился нам надолго, а эта дебильная курица вечно пропекается снаружи, а внутри такая же сырая… А-а-а-а! Никита! Мне больно!
Она продолжала кричать и упираться, пока я нес ее в нашу спальню, продолжала упираться, пока я с треском ткани рвал на ней домашний костюм в зайчиках, верещала, даже когда развернул на живот и шлепнул пару раз для порядка, но замолчала, когда, толком не сняв одежду, я вошел в нее. Замираю и просто дышу, часто, порывисто, чувствуя, как по телу текут реки гнева, трансформируясь в жидкое желание.
Такое острое и жгучее, что хочется замереть в этой позе и не двигаться весь этот долгий день, который я не выпущу Алену из постели. Буду наказывать за глупость, наказывать за тайны, наказывать за свой страх и любить, потому что она действительно отпустила прошлое, если ревет из-за какой-то чертовой курицы."
"— Никита, — слышу сквозь шум в голове родной голос и стискиваю обе ее груди, надежно фиксируя чертовку, принимаясь двигаться резко и сильно.
До вскриков. До пошлых звуков. До сладостного шепота. До голодных взглядом, стоило сменить позу. Алена и сама не отставала, рвала на мне одежду, так, что пуговицы отлетали в разные стороны, прижималась всем телом, не на минуту не тормозя этот танец долгожданной страсти. Она как обезумевшая целовала меня, стискивала внутренними мышцами. И больше не было прошлого, будущего, даже настоящее померкло, потому что остались только мы и обоюдное желание, которые я выплескивал в нее раз за разом.
А она отвечала глухими стонами и конвульсиями тела, от которых вроде бы потухший огонь возгорался с новой силой. И казалось, этому не будет конца. То она седлала меня, мучая медленными движениями идеальных бедер и подпрыгиванием полной молока груди, то я переворачивал ее и кайфовал от того, как ее ножки смотрятся на моих плечах. То мы просто целовались, смотря друг другу в глаза и посмеиваясь над дикими повадками давно некормленых животных. И каждый знал, что это всего лишь передышка.
Нам нужно многое наверстать, пока мы одни, пока никакие бытовые проблемы не волнуют наш разум, оставляя место только инстинктам и любви.
— Я люблю тебя, паникер, — еле шевелит она языком уже под самое утро и закрывает глаза, а я смотрю на ее лицо и балдею, что те фантазии и мечты, которые я лелеял с пубертатного возраста, стали реальностью. Той реальностью, за которую я буду биться до конца. Я вырвал счастье у судьбы и больше не отпущу его.
