Бак для химикатов емкостью 1400 литров, установленный в центре корпуса самолета, был наполнен не обычными химикатами или гранулированными удобрениями. Туда через штуцер была закачана обычная водопроводная вода, заблаговременно разбавленная жидкостью из похищенных фляг. Заправлял бак сам Курбатов, облаченный в один из тех защитных костюмов, которые имеются во всех армиях мира на случай химической или бактериологической атаки.
«Такой случай представился, — подумал Курбатов, проверяя противогаз. — Бактериологическую атаку можно считать состоявшейся».
При включении дозирующего насоса, действующего от ветряка, смертоносная смесь должна была выливаться в горизонтальную трубку, прикрепленную под нижним крылом и снабженную многочисленными насадками. Полоса рассеивания до тридцати метров со скоростью 18 литров в секунду. Таким образом, бак опустеет через минуту с небольшим, а потом начнет пустеть… город внизу.
— Под крылом самолета о чем-то поет… — тихонько затянул Курбатов и осекся.
Песню любил напевать отец, которого казахи повесили на столбе, перебросив аркан через перекладину.
Когда Стасика и его мать увозили, он так и висел там, покачиваясь на ветру в растянутых спортивных штанах и одной кроссовке.
Прихватив противогаз, Курбатов вышел из мастерской и направился к «своему» «Ан-2», помеченному черным зигзагом вдоль двенадцатиметрового корпуса. Зигзаг получился случайно, но сейчас это казалось символичным.
— Черная молния, — пробормотал Курбатов, смутно припоминая то ли Зевса, то ли библейского Саваофа, поражающего грешников именно молниями и громами в придачу.
— Причем оттуда, сверху, — добавил он и посмотрел в небо.
Оно слегка кружилось и покачивалось. Это было приятное состояние. Курбатову нравилось ощущать себя богом.
Обойдя самолет, он натянул противогаз, вскарабкался на нижнее крыло, а оттуда перебрался в просторную кабину, где включил двигатель. Пока трехметровый винт набирал обороты, Курбатов проверил показания приборов и убедился, что все в порядке.
— Поехали, — сказал он, выруливая на трехсотметровую взлетную полосу.
Словечко и интонация были гагаринские, но голос, пропущенный сквозь резину, прозвучал глухо и дико."
"Приноравливая дыхание к возможностям противогаза, Курбатов разогнал двигатель, чтобы заключенная внутри тысяча «лошадок» сумела оторвать пятитонный биплан от земли. Затем, доведя скорость до двухсот километров в час, он поднялся на километровую высоту и начал разворот, приноравливаясь к самолету.
