Он принялся изучать состояние Солнета в окрестностях Копленд-роуд. Солнет там безнадежно сдох. И питание во всем районе, похоже, отключили. Это тоже не гарантировало безопасности: шпики могли подсадить к ним в дом и вокруг самые разные несетевые датчики и дроны–шпионы — таких не отследишь через низкочастотный узел ресторанного Солнета.
Нет, хочешь узнать, что с бабушкой и Биком, — надо идти самому. Можно было и дальше выжидать, строить планы, опасливо шарить вокруг еще неделю, создать цифровой профиль прикрытия — если он сумеет распечатать детектор для тех шпионских датчиков.
Или уж рисковать.
Дело решил грозно сверкающий купол и сопутствующий этому свету вой. Времена нынче не для слабаков.
Он, как дурак, ждал ночи, чтобы укрыться под костюмом–невидимкой, только ночи теперь не было. Корабли Избавления продолжали беспощадно накачивать купол энергией, производя и свет, и шум. Таким теперь будет Лондон: противоестественно резкое освещение и отдающийся в кишках звук. И конца этому не предвидится.
Когда Олли наконец признал свою ошибку, был поздний вечер, а нога у него онемела от новой порции болеутоляющих. Он выдвинулся на последнюю стадию пути — виляя по переплетающимся переулкам и выбирая не покрытые Солнетом участки. Трижды он останавливался — кроме изнеможения, на него навалилась депрессия и неотступный страх.
Копленд с виду совсем не изменилась — если не считать резких теней от лилового щита. Он долго вглядывался в глубину улицы. Вокруг никого, в окнах не видно света — а он знал, кто и в каких домах живет.
Сейчас все соседи попрятались. И в небе пусто — ни дронов, ни птиц.
— И хер с ними.
Он захромал к своему дому. Если бы сейчас с неба посыпались бронескафандры, он бы и сопротивляться не стал. По правде сказать, с радостью выложил бы им все, что знал про Джад и ее сообщников. Это они в ответе за Армагеддон, за крушение его жизни. В голове у него темной звездой пылала ярость на Джад и ее дела.
Передняя дверь была закрыта, но не заперта.
На месте ручки — рваная дыра. Он толкнул створку. Заранее знал, что увидит внутри, но легче от этого не стало."
"Они были там, в гостиной. Он узнал, где кто: кокон Бика сохранил буйную шевелюру братишки над гладкой головой, а бабушкин даже теперь выглядел почему–то старчески хрупким.
Олли упал на колени и бессильно разрыдался. Какая–то жалкая частица его существа еще цеплялась за надежду, что все можно поправить.
