Лица матери, Теклы, Владиславы, Тромбека и остальной тройки сменялись передо мной, как мертвые, которых несет течение замерзшей реки.
В коротком сне мне привиделся Рыкусмыку под парусами. Фестиваль на рынке как раз подходил к концу. Все высыпали на балконы и крыши домов. Мужчины надели костюмы, а женщины красные платья. Я заметил счастливую Владиславу и элегантного Кроньчака. Холм вздулся, и земля лопнула, выпуская воду.
Дома заколыхались, как бумажные кораблики, башня стала морским маяком. Собор Мира стал ковчегом, а замок полностью исчез.
Выплыли детские гробики. Люди кричали от радости, рукоплескали и обнимались. Ввысь летели пробки от шампанского. Флотилия крыш радостно поплыла в сторону бычьей головы, видневшейся на горизонте, как заходящее солнце. Черная пасть отвечала смехом на смех, раскрылась, поглотила их все и сплюнула темнотой. Птица снова ударила в окно, а я уселся на кровати.
Это была не птица. Под моим окном Габлочяж наклонялся за очередным камушком. Я зашипел, чтоб он проваливал, а он ответил, что нам непременно надо поговорить.
Я ответил, что тоже могу бросить что-нибудь, а если очень нужно, то пусть ловит меня днем. Он настаивал, но я закрыл окно. Вовремя, ибо обрушился дождь. Габлочяж кричал:
– Помни, как вы танцевали! Не смей этого забывать!
11Вильчур прибыл в тренировочном костюме, темных очках и бейсболке с низко надвинутым козырьком. Из-за живой изгороди мы наблюдали, как Владислава ковыляет вдоль дороги, таща за собой пустую сумку для покупок. Я настаивал на том, чтобы обождать.
Вильчур был против. Сказал, что если кто-то уходит, то быстро не возвращается, и легко перемахнул через сетку. Он не подошел к дверям или окну, вместо этого взобрался на балкон. У меня так ловко не вышло – никак не мог зацепиться за дырку в заборе, столб был скользким после ливня. Пригнувшись, я побежал через газон. Вильчур подал мне руку.
– Неумеха ты. – Он шептал так, что я еле слышал его. – И не ходи как ребенок, иди нормально. Мы ведь ничего плохого не делаем.
И еще одно. Я поверил тебе, а ты поверь мне. Скажешь мне, в чем тут вправду дело. Само собой, если выкрутимся из этого.
Между балконными дверями и фрамугой он воткнул монтировку, так глубоко, как только смог, и нажал ногой. Задвижки треснули, и мы уже были внутри. Смрад, который я чувствовал недавно, стоя в дверях, стал более явственным. Обычно я не чувствую запахов. Но Вильчур тоже сказал, что воняет немилосердно и что старая дура где-то держит труп.
