Что же у тебя в голове, масяня моя? Недолго терпеть осталось, завтра ужин с родителями.
Выхожу на балкон, окна открыты. Соседние дома светятся сотнями огней, за каждым — своя история. Моя как со страниц романа про предателей сошедшая. Моногамностью никогда не отличался, но короткий перепих на стороне и жена — это разное. Жена — это про семью, общие планы и будущее. Перепих остаётся перепихом. Только Лялька… давно тоже семьёй стала, странной, но семьёй. Терять не хочется.
Кот ещё мой. Каждый взгляд на сына — в груди щемит.
Люблю детей, горжусь ими. Что будет, когда узнают? Узнают же когда-нибудь. Кот точно узнает, что у папы другая семья. Ненавидеть будет? Презирать? Или поймёт, что такое тоже случается? Я же не бросил, не ушёл. Рядом. Как умею и могу. Но рядом. Почему нельзя как в Эмиратах? Поселил жен в гарем, ходишь к каждой по очереди, подарки одинаковые, золото, там, шмотки, машины. И все счастливы.
Может, зря Ляльку с Котом перевёз? Может, надо было оставить всё как есть, видеться реже, в конце концов исчезнуть, остаться алиментами и только.
Ну нет! Они мои, оба! Вот бы Каринку с братом познакомить… Они так похожи на меня.
Тихо прикрывается дверь. Агата подходит, становится рядом, почти касаясь плечом. Желание обнять накрывает, но держусь. Страх, что оттолкнёт, отчётливо сворачивается в животе.
— Скажи, ты когда-нибудь… — Агата обрывает сама себя, судорожно выдыхает.
— Что? — цепляюсь за фразу, только бы молчать перестала. — Что, мась?
Ускользает. Стоит рядом, но я её не чувствую.
— Агата, что у нас происходит?
На глазах блестят слёзы. Яркие, градинами катятся по щекам. Опять. Почему стала так часто плакать? Неужели всё-таки из-за меня?
— Ты когда-нибудь меня любил? — спрашивает сдавленно. Но смотрит твёрдо, хотя продолжает плакать.
— Почему ты спрашиваешь? — во рту пересыхает. Сердце так колошматит, что не удивлюсь, если прямо сейчас взорвётся. Внутри становится пусто, как при отрыве от земли. Только я не взлетаю — пикирую вниз на бешеной скорости. Агата громко сглатывает.
Вытирает слёзы. Расправляет плечи и словно становится выше.
— Ответь.
— Что за бред, конечно любил. И люблю. Тебя и Каринку очень люблю. Мась, — беру ледяные ладони, сжимаю в своих. — Ты чего?
Она смотрит так, что хочется самого себя на куски резать, только бы перестала. Презрение, недоверие, боль? Чего больше — не разобрать.
— Ма, па, посмотрите, что я нарисовала, — Каринка протискивается между нами, гордо показывает рисунок: мы втроём перед самолётом.
