Не он первый, не он, наверное, последним будет.
Вывод для себя сделала: пользоваться муднями надо. Для секса держать, а в душу не пускать. Обойдутся. С Мариком поначалу так и было, и если бы не Котёнок, так бы и осталось. Не помню, что на меня нашло, когда оставить решила. Навалилось одно на другое: смерть бабушки, ссора с родными… Казалось тогда, что одна осталась. Совсем-совсем одна. Захотелось кого-то рядом. Кого-то, кому буду нужна просто потому что это я. И когда Марик не ушёл, внутри щёлкнуло.
Я тогда ревела, наверное, впервые за долгое время.
Даже на похоронах бабушки не плакала, а тут прорвало. Он обнимал, гладил и говорил ласково:
— Ну, ты чего, Ляль, это же не конец света. Наоборот — начало.
Да, я была на стороне тех, кому изменяют. И нет, совесть так и не стала мучить, когда переметнулась на другую сторону баррикад. Жизнь — она такая, не монохром или сепия. В ней оттенков множество, и никогда не угадаешь, на какой цвет в цветовом спектре попадёшь. Смешно видеть белопальтовых таких, когда твердят: а я бы так никогда, ни за что… Как там говорят: От тюрьмы и от сумы? Вот-вот, дорогие мои.
Вот-вот.
Тушу сигарету, выдыхаю, облокачиваюсь о перила. Москва огромная, необъятная, я в ней — муравей. Кто месяц назад мог сказать, что здесь окажусь? Никто. Экран телефона вспыхивает. Хмурюсь: кто бы стал так поздно писать? Марик.
Завтра приеду. В три
В три так в три, Котёнок как раз в садике будет. Ночные сообщения — новость. Так и подмывает ответить. Держусь. Не собираюсь Марика подставлять.
Изменять — его выбор, не мой. Раз может совмещать, пусть. Я в ту семью лезть не собираюсь, у меня своя.
Марик появляется во всём своём блеске. Не в форме, конечно, но с неотразимой улыбкой в идеальные тридцать два, с ярко блестящими бирюзовыми глазами, окутанный шлейфом Живанши. Серая рубашка обтягивает широкие плечи, рукава подкатаны, ключицы притягивают взгляд. Тёмно-серые джинсы — обожаю, как в них смотрится его задница. Её в первую очередь и хватаю. Тискаю с удовольствием.
— М-м, — низко тянет Марик, утыкаясь губами в моё обнажённое плечо: по дому хожу в топе и коротких шортах.
— Кто-то проголодался?
— Очень! — сжимаю его поднимающийся член. Неторопливо подрачиваю. — А ты? Скучал?
— Да!
Судя по пламени в глазах, скучал и очень. Жена давать перестала, что ли? Опускаюсь на колени, расстёгиваю ширинку, достаю член. Обожаю его агрегат, каждая венка, каждая выемка без внимания не остаётся. Вылизываю тщательно, изредка посматриваю на него.
