Он не знает, что такое тондю и пур ля пье, а я не имею ни малейшего представления о двигателе машины и тормозном пути. Мы нашли наши маячки, точки соприкосновения, за которые цепляемся, как за спасательный круг. Но мы не тонем, и помощь нам не нужна.
Утро — моя нелюбимая часть дня, особенно в зимнее время. Это сущее наказание — откидывать одеяло и опускать ноги на прохладный пол, когда мыслями ты еще во сне. Но сегодня все иначе. Солнце морозного утра другое, нежели весной или летом. Сейчас оно резкое, слезы скатываются против воли.
И самое печальное, что оно не греет. Теплые лучики — прерогатива только весенних месяцев. Но даже так я счастлива.
Опускаю ноги на пол, он прохладный, поэтому сразу надеваю теплые носки. Потягиваюсь, разминаюсь. Как говорят преподаватели в академии, нужно похрустеть косточками.
— Бл*ть, это что такое? Ты жива? — Глеб проснулся резко, очевидно его разбудил хруст, когда я вытягивала ногу, разогревала мышцы.
— Я разминаюсь, не обращай внимание.
— Да как тут не обращать внимание? Вдруг, ты сломалась, с кем мне трахаться?
— Глеб? — его шутки пошлые, мерзкие, низкие, но они мне нравились всегда.
Он сонный, волосы спутаны. Сначала широко зевнул, а потом, сощурив глаза, нагло посмотрел. И взгляд этот красноречивый. Ему не надо говорить о своих желаниях, все написано на его лице.
— Иди сюда, — ладонью похлопывает по пустующему месту рядом с собой.
— Глеб…
— Иди. Сюда, — голос уже не сонный, в нем прорезываются властные нотки.
Я послушная жена. Подчиняюсь. И мне это нравится.
Глеб хватает меня за руку, стоило мне подойти чуть ближе. Он сразу заваливается сверху. Его резко становится много: ожоги от его губ на шее, следы его рук на груди, что потом опускаются ниже, к животу. Он проходится поцелуями, влажными, по тонкой коже. Мне становится щекотно, когда Глеб оставляет поцелуй на косточке таза. Смеюсь. Но только Глебу не до смеха. Угрюмо посмотрел на меня, словно я позволила себе то, что не должна. Но оба понимаем, что это игра.
— Мне приятно, когда ты целуешь меня здесь, — показываю на шею, — и здесь, — очередь ложбинки между грудей.
— Понял.
Глеб едва касается чувствительной кожи на шее. Как перышко, легкое, и очень приятное. След невесомый, но разгоняет табун мурашек от этого места до самого эпицентра моего наслаждения. Сейчас это не запретно, не грязно, но все также горячо и сладко.
Поцелуями покрывает грудь, ту самую ложбинку, уделяя ей чуть больше времени. Потом накрывает ртом один сосок. Так влажно и обжигающе.
