Чем не наркотик? Приманивает своим запахом и вкусом, а потом мучайся от этой зависимости. Моя проблема в том, что мне нельзя шоколад.
Иду быстрым шагом, параллельно пытаюсь привести свою дыхательную систему в норму. Мила останавливается и смотрит на меня, пытается сдержать улыбку, но я же вижу, как уголки ее бантика взмывают вверх, а сам он разглаживается. Не могу удержаться, сам улыбаюсь, как дебил, которому вручили плитку долгожданного кайфа.
— Ты приехал? — еще и спрашивает она.
— Прости, я… забыл.
— Ничего страшного.
Протягиваю ей руку, она пару мгновений мешкает, а потом дает свою маленькую ладошку.
— Мила?
— М?
— А что хоть смотреть будем?
— Щелкунчик, — она радостно мне отвечает, будто идет на самый важный и желанный спектакль. Впрочем, может так оно и есть.
— Никогда не смотрел.
— Я знаю. Поэтому идем это исправлять. В канун Нового года надо обязательно его посмотреть. Это самая красивая и самая праздничная постановка. Обрати, пожалуйста, внимание, на фею Драже. Помню, как я пробовала танцевать эту партию.
Мы подходим к зданию Большого театра. Никогда не обращал на него внимание. Ну красивое, да. А сейчас смотрю украдкой на Милку и вижу такое восхищение в ее глазах. Она сама вся как искусство. Такое желанное и недоступное мне. К нему же если и прикасаться, то быть только из ее мира. Где нет того адреналина и скорости в крови. Нет визга шин и искореженного металла. Здесь нужна только мелодия, не песня даже.
В ее глазах отражаются огни елки, она напротив колонн.
А потом Мила смотрит куда-то поверх них, высоко. Там красуется четверка лошадей с повозкой и каким-то человеком. Знаете, на купюрах их еще можно увидеть. Никогда об этом не задумывался.
— Это квадрига Аполлона, — Мила увидела, куда я смотрю. — Каждый из четырех коней имел символическое прозвание. Первый конь Эритрей, олицетворяющий восход солнца, затем Эфоп, от греческого дословно означающий ""пылающий, огненный"", Ламп — ""сияющий, сверкающий"" и Филогей, который символизирует заходящее вечернее солнце.
Уже в поздней античности Аполлон, помимо Бога света, являлся покровителем искусств.
Смотрю на нее и понимаю — она другая. Не похожая ни на кого, кого я знал раньше. Будто стоит на пьедестале, красивая, изящная. А что, если бы ее родители решили выдать замуж не за меня, а за какого-нибудь другого придурка, безбашенного мажора, что просто сломал бы ее? Черт, это понимание рвет меня в клочья.
— Ты чего? — Мила видит мое озадаченность.
