Что угрожало жизни Жозефины кроме сепсиса и…
— Руки, — быстро сказала я. — Мойте руки. Мойте руки спиртом. Есть спирт? И еще… — Должно было быть что-то еще. — Вы будете извлекать младенца из чрева?
Крик Жозефины заглушил мои последние слова, но доктор расслышал. Лицо у него было странным, но я списала это на то, что он не предполагал услышать такие советы от какой-то девицы без юбки.
— Да, дитя, — протянул он удивленно. — Откуда вы знаете?
— Вы должны зашить матку. Понимаете, нет? Она не заживет сама. Вы должны делать все чистыми руками и зашить матку.
Тогда у нее будет шанс.
Где я это читала и откуда оно всплыло в моей памяти? Главное — вовремя. Я даже вспомнила имя врача, который первый начал делать кесарево сечение живым женщинам в нашем мире: Амбруаз Паре. Видимо, здесь этот этап уже миновал, потому что врач знал о кесаревом сечении, но пока они не додумались до того, до чего и у нас дошли не раньше девятнадцатого века. Удалять матку, а позже — зашивать ее. Сможет ли он ее зашить?"
"— Не сможете зашить, удалите.
У нее уже есть двое детей и будет третий. Но если оставите разрез, она умрет.
Это было странно, но доктор, хоть и смотрел на меня так, как смотрел бы шеф-повар на того, кто взялся ему рассказывать способы чистки моркови, вполне вежливо мне кивал. Я сказала себе — он согласен и он прислушается, а не просто решил от меня отвязаться. Если бы он не придал моим словам никакого значения, он бы просто ушел, не дослушав, но он принял к сведению. Надежда была.
Туалет опустел, только какая-то девица решила, что хуже не будет, если она тоже сделает насущные дела.
Я вышла и, к своему удивлению, увидела Пьера. Он стоял в той же позе, в какой я его и оставила, и этот человек был непрошибаем. Опасен, подумала я, он мне очень опасен. За попыткой спасти жизнь и младенца, и матери я забыла о том, что мне самой угрожало.
— Вы бы оделись, ваша милость, — заявил он, оглядев меня с ног до головы, и я только сейчас вспомнила, что сняла свою юбку, чтобы не слишком ее изгваздать.
Пришлось вернуться. Совсем спасти одежду не получилось, но, к счастью, испачкала я в основном ее внутреннюю часть, и хотя надевать на себя это было противно, выглядела я снова прилично. Потерплю.
Я вышла, и мы двинулись дальше.
Дворец был… да, бедноват. Скуповат, сероват, сыроват. Насколько я имела представление о дворцах, а я любила и польские, и немецкие, и французские замки, такие похожие и разные одновременно. Но здесь не было ощущения целостности.
