Ничего сверх, но я загораюсь даже от такой простой ласки. Я вообще не хочу с ним расставаться. Разве могут где-то существовать более простые и приятные отношения?
— Сучка, — шепчет он.
— Хорошие девочки не спят с женатиками. Самая настоящая грязная сучка.
— Ты тоже не спишь.
— Пока не сплю.
Мы переворачиваемся, и я сажусь сверху на него, наши пальцы переплетаются, его ладони немного влажные.
— Поедешь со мной за наградой? Ксюша не сможет точно, никто не узнает. Тусанем.
Как ножом по горлу. Лучше бы он меня ударил, ей-Богу.
— Отпросишь меня у дяди?
Он выгибает бровь, происходит заминка. Я эротично качаю бедрами раз, второй, распускаю волосы по плечам и смотрю на него томно, из-под опущенных ресниц. Приоткрываю рот."
"— Ладно, отпрошу. Веро, когда ты рядом, черт, — одно движение, и я оказываюсь снова внизу, под ним. Опасно, знаю, но он нарушил молчаливое соглашение — упомянул жену, и я готова его уничтожить. Обвиваю ногами талию, он толкается будто в меня, и из моих губ вырывается стон. Он хрипло ругается, а я смеюсь громко, истерично весело и отчего-то низко, гортанно.
Словно мне не больно делить его с другой. Словно я не ненавижу себя за то, что с каждым днем привязываюсь к нему все сильнее. — Когда ты близко, мои брюки словно становятся на размер меньше. Мне больно, родная, — он целует меня в щеку. — Они ужасно тесные и узкие, словно я, как гребаный педик, набрал себе шмоток в обтяжечку, что яйца зажимают.
— Представляешь, как бы тебе было узко и тесно во мне, — шепчу на ухо, зажмурившись, и он стонет мне в шею.
— И горячо. У меня тысячу лет никого не было, я как девочка. — Он делает еще толчок и замирает, тяжело дыша, пытаясь успокоиться. Понятия не имею, о чем думает, наверное, о чем-то поистине ужасном, раз это помогает ему погасить себя. Очень осторожно, словно боясь спугнуть, я глажу его лопатки, чуть царапая ногтями, чувствуя под пальцами влажную ткань — вспотел, хотя в квартире работает кондиционер.
— Егор, скажи мне, пожалуйста, только честно, ты ведь не спишь с женой? Ты можешь в этом поклясться? — я сжимаю губы, осознавая, что мой голос прозвучал жалобно и жалко, в момент из уверенной безжалостной стервы я превращаюсь в скулящую жертву.
Он приподнимается, смотрит мне в глаза совершенно серьезно, словно разгадал, как это для меня важно. Качает головой:
— Могу поклясться. Ты ведь сама прекрасно знаешь, я уже две недели, как съехал окончательно. Даже за вещами не заезжаю. Я бы не стал так тебя обманывать, — а потом он хмурится.
