Но я объявился целым и невредимым за сорок две минуты до полуночи…"
"Я легко пресек его попытки выспросить хоть что-нибудь, отправил спать и пошел к себе в кабинет по широкой лестнице и просторным пустым коридорам, скупо освещенным большими настенными керосиновыми лампами – наследство прежних хозяев, державших их в качестве аварийного освещения, превращенного нами в основное (электростанцию немцы порушили качественно, и к восстановлению еще не приступали). Шаги отдавались неприятным гулким эхом, и я старался ступать потише.
Почему Радаев на ночь глядя сорвался из Косачей, загадки не представляло. Коли уж группа Веснина, коли уж Талашкевичи… Дело ясное: операция «Крот». Каждый знает ровно столько, сколько ему положено знать, но я, став с некоторых пор старшим группы (пусть и такой чуточку опереточной, как «Учитель»), посещал совещания старших групп в качестве полноправного члена. И наслушался кое-чего, не входившего в круг моих прямых обязанностей…
В Талашкевичах взяли серьезного абверовского резидента, нацеленного в том числе на сбор информации о тамошнем крупном железнодорожном узле – воинские перевозки, понятно.
И стало известно, что к нему для координации действий должен прибыть не рядовой агент – крупняк, по некоторым данным, офицер штаба фронта, нашего фронта: не только мы засылаем к немцам таких вот Крамеров, увы, это улица с двухсторонним движением. Коли уж Радаев внезапно сорвался в Талашкевичи, это означает только одно: «Крот» замаячил на горизонте, и подполковник, как не раз случалось, будет лично руководить завершающей фазой операции, а следовательно, Крота будут брать…
У себя в кабинете, каюсь, я набуровил стакан водки и хватил одним духом – старый надежный способ снять нешуточное напряжение, тем более после такой истории.
И задумался над тем, как мне теперь быть.
В данном случае я не обязан отчитываться немедленно, иначе связался бы с дивизионным управлением, что Радаев встретил бы с пониманием. Но сейчас… Никак не мог я изложить только что произошедшее на бумаге – хорошо представляю, как такой рапорт встретили бы.
Примерно так, как я воспринимал рассказы Бареи. Разница, и нешуточная, в том, что теперь я относился к его рассказам крайне серьезно – а что еще оставалось?
И снова подумалось: что, если спецотдел, занимающийся странным, в нашей системе все же есть? Одно воспоминание из времен курсантской юности как раз на такое предположение и наталкивало.
