Единственное, что удержало — понимание, что надо найти её, как можно скорее, и не тратить время попусту. И не дай Драконий Бог, с ней что-то стряслось — об этом даже думать было невыносимо.
Въелась под кожу, протекла в мозг, пропитала кровь собою. Насквозь. И не выдрать мысли о ней, разве что только с самим собой.
Ненавидел себя за это. Потому что — человечка! Рабыня. Такой, как она, никогда не стоять рядом с драконом.
Когда всё это началось? Сейчас и не скажешь. Чувство такое, что это было всегда. С тех самых пор, как она у нас появилась.
Думал, армия излечит. Думал, годы вдали от дома помогут. Срань там!
Стало только хуже.
Опрокидываю в рот очередную стопку мятного рраниса и вспоминаю тот день, когда вернулся после вести о смерти отца.
Не признавался даже себе — когда летел в замок, много сильнее, чем отца, хотел увидеть — её. Путающийся под ногами дворецкий лишь раздражал, когда я быстрым шагом шёл с башни вниз. Скорее, скорее. Но одна новость заставила застыть на месте, как вкопанного:
— Госпожа Аурэлия покидает нас, должно быть, уже уехала.
— То есть, как это? — в голосе лёд, а внутри жарким огнём разгорается паника.
— Лорд Роквуд, да упокоит Драконий Бог его душу, освободил её, и она…
— Кто ещё знает?
Жакар пучит глаза и заикается:
— Я, ггосподин ггенерал.
— И всё? — поднимаю бровь. — Считай, этого не было. Её рабские браслеты. Где они?
— В ккабинете, — заикается и заглядывает в лицо.
— Закрыть ворота сейчас же, из замка никого не выпускать. Моя рабыня никуда не едет.
Сухое, будто мятый пергамент, лицо дворецкого, меняется на глазах, освещаясь пониманием:
— Конечно, господин генерал, — кивает с готовностью. — Всякая рабыня должна знать своё место. Даже та, что привыкла к господским покоям.
От последней двусмысленной фразы всё внутри закипает. Неужели, и правда — Аурэлия спала с отцом? Что ж, тем хуже для неё.
— Распорядись насчёт ворот, — цежу сквозь зубы и сворачиваю к кабинету.
С той самой минуты, как увидел её, понял: не отпущу.
Никогда. Никуда. И не отдам. Никому.
Завладеть ей полностью, подчинить, сделать своей стало навязчивой идеей. Но Аурэлия не помогала. Наоборот, такое чувство, что задалась целью бесить и вызверять всякий раз.
Она явно не понимала, с каким играла огнём, когда флиртовала с Лингерли, когда предлагала себя в обмен на свободу, когда тёрлась о меня в темноте ритуального зала. И так хотелось в тот миг поверить в желаемое… Что она смирилась, уступила, передумала.
