Я ее под стрехой спрятал, да что с тех бумаг толку? А грех взял на душу, большой грех: одного охфицерика замучили, второй сам замерз, в балке нашли…
Он тяжело вздохнул.
– Я потом жалел, да прошлого не вернешь. А кольцо неправильное: заметил я – полезу с ним за образа: деньги спрятать, а оно как огнем разгорается, приходится снимать да палец в холодную воду опускать… Нехорошее колечко, страшное, зло в нем нечеловеческое. Не надевай лучше, поопасся… Ну, давай, иди!
* * *В Ростове Петр бывал часто. Весной да осенью рыбу и икру возил к дядьке Кольке, тот торговал на рынке, летом все тому же Николаю Васильевичу доставляли огурцы, помидоры, картофель, арбузы… Большой город подъедал все подчистую.
С того Дороховы и жили. Изредка, правда, в Новочеркасск, к Игнату Васильевичу, старшему брату отца, рыбу возили, тот хорошо платил, но далеко Сволоту гонять…
Петр в Ростов ездить любил, однако жить там не хотел: шумно, суетно, непривычно как-то. Чувствовал он себя здесь неуверенно: люди другие – и говорят не так, и одеваются по-другому… Зато девчат много, вечером жизнь бьет ключом: фонари горят, извозчики по улицам рассекают, в ресторанах гульба и веселье… Не то что в станице, где с темнотой все ложатся спать.
В общем, Петр испытывал противоречивые чувства, но все же в город его тянуло, особенно в последнее время, после того, как многие товарищи перебрались сюда и гужеваться в Гниловской стало не с кем. Подросток чувствовал, что рано или поздно, а жизнь заставит стать горожанином. И вот момент наступил.
Он направился на центральный рынок, где у дядьки Кольки в рыбном ряду была своя длинная полка, обитая жестью. Здесь шумела, кипела, закручивалась водоворотами людская толпа: пересекались встречные потоки, покупатели штурмовали прилавки, жилистые грузчики с криками: «Поберегись!» носили мешки, ящики и коробки, многозначительно переговаривались по-хозяйски уверенные перекупщики, нагло шустрили востроглазые карманники…
Петр Дорохов чувствовал себя спокойно и уверенно в этом столпотворении.
Его толкали, и он толкался. Иногда без нужды, а так, чтоб почувствовали его силу, его присутствие в городе.
Неожиданно сзади кто-то окликнул:
– Петро! Ты ли?! Ну, точно, Седой!
Седым его называли в станице за почти белые волосы, унаследованные от матери. Он обернулся. Прямо на него шел молодой коробейник с лотком папирос. Парень улыбался.
– Не узнаешь, Седой!
– Узнаю.
Это был Игнат, раньше проживавший в Нижне-Гниловской, а год назад перебравшийся в город.
