А она так и не добежала до избы через лес."
"Такая мука разрывала грудь, что он и не ведал, почему тяжко дышать: из-за сломанных ребер али из-за того, что на месте сердца разрослась черная дыра гнева и тоски. Отраду, которая и мошки не обидит, забрали чьи-то злые руки. Умыкнули прочь, украли у него. Прямо из-под носа увели, а он все прозевал.
Пошел на поводу у собственной слабости. Послушал жалостливую девку, у которой и так глаза на мокром месте были из-за ран, полученных им на ловите.
Да лучше бы его сызнова вепрь подрал! Лучше бы он сызнова валялся в беспамятстве на столе, и знахарка вливала бы ему в глотку горькие снадобья, а мужики прижигали раны каленым железом.
Все лучше, чем так, как ныне.
Злость поднималась в нем, ярость оседала на губах, оставляя за собой горькое послевкусие. Ненавистное чувство беспомощности… Оно преследует его еще с зимы, тяжким грузом висит на шее, связывает по рукам. Нужно было с ним покончить.
Он скрипел зубами, подгоняя себя. Не было ничего для него страшнее, чем беспомощность.
Ведать, что Отрада где-то одна-одинёшенька. Поди, боится, маленькая. Ждет его. Надеется, что он отыщет. Выручит из беды.
— Храбр, погоди! — он услыхал позади себя голос знахарки, но упрямо мотнул головой.
Останавливаться он не собирался.
— Не руби с плеча! — крикнула Верея, с трудом переводя дыхание.
Выйдя к общине, Храбр чуть замедлил шаг. Старая изба Отрады стояла поодаль ото всех, на опушке возле леса. Громовым ударом он сотряс хлипкий, ветхий забор, который никто так и не перестроил.
— Радко! Открывай! Открывай немедля!
Не утерпев дольше ждать, Храбр снес с петель калитку, державшуюся на одном добром слове, и принялся стучать пудовым кулаком уже в дверь. Вскоре из сеней на крыльцо выскочил встрепанный, заспанный мужчина, едва поспевший нацепить портки. Позади него слышались приглушенные, испуганные возгласы женщины.
— Где отец твой? Где Избор? — рявкнул Храбр, пока Радко остервенело хлопал глазами да смотрел на него так, словно мертвого перед собой видел.
По правде, так и было.
Выглядел кузнец так, что на погребальный костер краше клали. Пот градом катился по его вискам и спине, промочив рубаху насквозь. Мужчина дышал тяжело, с хрипотцой и неприятными свистами.
— Батя? — дрогнувшим голосом переспросил Радко. — Так в избе у себя! Ты пошто по ночам народ пугаешь, полоумный?! — справившись с первым испугом, он выпятил вперед грудь и насел на кузнеца, но тот уже тяжело похромал с крыльца прочь.
Все, что чаял, он услышал.
