Но невольно Храбру припомнилось, как еще по весне он спас ее, когда тронулся на реке лед. Да-а. Тогда они говорили друг с другом намного сердечнее.
— Что с ногой у тебя? — тряхнув головой, он снова поглядел на брата.
Твердята смущенно развел руками.
— Подвернул... наступать больно.
— А с головой? Ударился обо что? — спросил он, лелея недостойную мужчины надежду, что мальчишка заигрался в лесу да зацепился за корягу.
Но виноватый взгляд брата лучше любых слов обо всем ему рассказал.
— Я тебе обед нес...
а потом загляделся на что-то, и помню, как по голове ударили... по лесу волокли... и сбросили с обрыва, где меня Отрада нашла.
Услыхав свое имя, она тепло улыбнулась Твердяте, который упорно боролся со всхлипами. Но ее улыбка погасла, когда Храбр встретился с ней взглядом. Она резко отвернулась и вновь скривила в гримасе лицо.
И вновь это покоробило его сильнее, чем ему бы хотелось.
— Ничего не помнишь, значит? — рассеянно повторил он, думая совсем о другом. — Добро. Знахарка Верея тебя быстро на ноги поставит, — он подхватил Твердяту на руки, и тот зашипел сквозь зубы, когда потревожили опухшую лодыжку.
Для кузнеца, чьи руки привыкли ворочать огромным железным молотом, ноша не была тяжела, но он старался идти тише. Молодшему брату было больно, как бы он ни старался этого не показывать. Упрямец.
— Потерпи, — сказал Храбр, как мог ласково. — К вечеру до общины доберемся.
Он нахмурился, разглядев получше кровь на светлых волосах и ссадину на затылке Твердяты. По всему выходило, врезали не то суком с острой веткой, не то камнем тяжеленным.
Мальчонку сопливого зашибить пытались. Горло сдавило судорогой от злости, и брат, почувствовав, вскинул на него взгляд серых глаз.
— Храбр, — позвал он и облизал искусанные, потрескавшиеся губы. — Ты не... что ты станешь теперь делать? — спросил он, испуганный едва ли не сильнее, чем когда лежал ночью в одиночестве на берегу.
— Тебя знахарке Верее отнесу, — насмешливо отозвался кузнец.
— Я не об том говорю же! — чуть не плача воскликнул Твердята, и Храбр уловил за своей спиной явственный, осуждающий вздох девчонки.
— Как быть-то теперь...
— А ну, цыц. Не твоего ума дело. Я уж как-нибудь без тебя рассужу.
Злость, которая сдавила грудь и не позволяла дышать, требовали мести. И расплаты. За страшную участь, которую нелюди уготовали его молодшему брату. Да и всей его семьи, ибо как бы они жили, как бы жил он, коли не уберег Твердяту?.. Сперва отца, потом мальчишку...
