Потом неуверенное соприкосновение губ, подпитываемое теплом и желанием, быстро созрело до конвульсивного, как укус, алчного взрослого захвата. Мы одновременно двинулись друг к другу – ее руки покоятся у меня на шее, мои руки у нее в волосах, на лице, на пояснице. Наши рты открылись, и языки закрутились в медленном вальсе. Мы тяжело дышали, извиваясь и стараясь теснее прильнуть друг к другу.
Мы терлись друг о друга шеями, словно два подростка, несколько бесконечных минут. Я расстегнул пуговку ее блузки. Она издала горловой звук, захватила мою нижнюю губу зубами, лизнула мне ухо.
Моя рука скользила вокруг горячего шелка ее спины, действуя уже по собственному разумению – расстегивая застежку лифчика, захватывая в горсть грудь. Сосок, твердый, как камешек, и влажный, угнездился у меня в ладони. Она опустила руку, тонкие пальцы потянули за молнию на брюках.
Это я был тем, кто это остановил.
– В чем дело?
В такой ситуации нельзя сказать ничего, что не прозвучало бы как банальность или полное идиотство – или как то и другое одновременно.
Я выбрал вариант «одновременно».
– Прошу прощения. Не принимайте это на личный счет.
Ракель резко выпрямилась на сиденье и принялась торопливо приводить в порядок пуговицы, застежки и волосы.
– А как еще это можно принимать?
– Вы очень привлекательны и желанны.
– Очень!
– Меня тянет к вам, черт побери! Я очень хочу заняться с вами любовью.
– Что же тогда?
– Обязательства.
– Вы ведь не женаты? Вы не ведете себя как женатый.
– Есть и другие обязательства помимо брака.
– Понятно. – Она подобрала сумочку и положила руку на ручку двери. – Человек, по отношению к которому вы чувствуете ответственность, – для нее это имеет значение?
– Да. И, что более важно, это имеет значение для меня.
Ракель разразилась смехом – почти что на грани истерики.
– Простите, – проговорила она, переводя дыхание. – Ну и ситуация! Думаете, я часто этим занимаюсь? Впервые за очень долгое время меня наконец-то хоть кто-то заинтересовал как мужчина. Монашка сорвалась с поводка – и наткнулась на святого…
Она хохотнула.
Это прозвучало настолько ломко и болезненно-возбужденно, что мне стало неловко. Я так уже устал постоянно сидеть на принимающем конце линии, по которой кто-то – кто угодно – может в любой момент излить на меня свое чувство разочарования и неудовлетворенности, но, пожалуй, она вполне заслужила момент живительного катарсиса.
– Я далеко не святой, поверьте мне.
Она дотронулась пальцами до моей щеки.
