Пустоголовые сороки в соседней комнате все еще трещали об Иззи и ее дорогой подруге леди Боттомли.
— Этих двоих прямо водой не разольешь. Представляешь, я слышала, как они хихикали на музыкальном вечере леди Стратмор. Они не лучше школьниц.
— Точно. И все же они, кажется, веселятся. Возможно, если в этом нет никакого вреда…
— Ну, я определенно думаю, что вред в таком поведении есть. Можешь быть уверена, что, когда вернется лорд Боттомли, всем этим глупостям придет конец. Он держит свою половину в узде.
И правильно делает, жена то у него красавица. Все джентльмены палятся на нее.
— О, я надеюсь, он не слишком на них рассердится. Он выглядит таким суровым.
Семена некой идеи начали прорастать на почве недовольства Хильдегарды. Лорд Боттомли и в самом деле суровый и действительно держит под строгим контролем свою жену-потаскушку. Хотелось бы знать, известно ли лорду Боттомли, с кем водит дружбу его драгоценная красавица. Вот уж действительно интересно.
С такой женщиной, как Иззи, известной своей страстной, вызывающей натурой, и лордом Блэкуортом, молодым повесой с крайне сомнительной репутацией.
Наверняка такой мужчина, как лорд Боттомли, благосклонно отнесется к добропорядочному члену общества, который сообщит ему такие новости.
А лорд Ротем? Все знают, что он считал Иззи скромной и застенчивой. Его разочарование в ней стало предметом сплетен уже к концу бала Уотерли. Определенно он сможет выступить, сам того не подозревая, орудием мести Хильдегарды.
"
"— Дамы! Как приятно снова видеть всех вас. Вы должны рассказать мне последние новости! — Вплыв в комнату, как корабль под парусами, Хильдегарда потащила свою упирающуюся дочь в водоворот светских сплетен.
После раннего завтрака из взбитых яиц и гренок лорд Ротем удалился в свой кабинет со свежей газетой и своей почтой. Он придерживался одного и того же распорядка в течение сезона и после него. Возмутительное сибаритство высшего света не для него. Его самодисциплина была несгибаема, как и спина, когда он сидел за письменным столом.
С надменным презрением, оглядев конверт с множеством оттисков, он отложил его напоследок. Затем, желая поскорее начать свои дневные дела, быстрым жестом разрезал его.
«Дорогой сэр, с тяжелым сердцем сообщаю вам… Совесть не позволяет мне и дальше держать это в тайне…»
Он не пошевелился, не издал ни звука, однако, судя по тому, как побагровело его лицо, было ясно, что он в ярости.
