Так, словно происходящее — ежедневный ритуал, и у меня кружится голова. Выпрямляется, смотрит на мальчика. Улыбается.
Такая улыбка на губах мужчины могла бы стать подарком матери его ребенка.
Крупные мурашки по коже.
Я делаю то же самое с Яриком: подхватываю на руки. Прижимаю малыша к себе. Нос щиплет, пока мы делаем эти несколько шагов вчетвером. Как бы это могло быть, будь Адам жив. Как бы это было. На Рай похоже. На настоящий Рай на земле.
Мы заходим в ресторан, и я включаюсь. Быстро бормочу кучу всякой ерунды детям: Рома, естественно не в восторге сидеть на руках у чужого дяди, и нужно его успокоить.
Малыш выгибается, хнычет.
Все чужое, человек чужой, страшно.
Мне тоже чуточку.
Ярику кажется, что у брата жизнь интереснее, и он не то чтобы хочет к Давиду на руки, протестует больше для порядка. Но протестует. И Давид, усадив Ромку на коврик в детской комнате, забирает у меня Ярослава.
Ромка, оказывается, зверски испинал толстовку Литвинову. Я это внезапно замечаю и всплескиваю руками:
— Извините.
Я постираю. Мы шумные и маркие. И нас всегда много!"
"Северянин весело хохочет, обдавая теплом и облегчением.
— Это одежда для рыбалки, оставлять ее чистой и не планировалось.
Точно. Они же на рыбалку собирались, вот почему он так рано проснулся.
Давид усаживает Ярика в детский уголок, я как раз заканчиваю раздевать Романа и принимаюсь за комбинезон его брата. В перерыве быстро расстегиваю и скидываю свою куртку.
— Фух! Как бы легко ни оделся, с детьми всегда жарко, — бормочу я с улыбкой.
— Это вы меня извините, что вам не положили воду. Я слышал про вашу жалобу.
— Положили, но мало. Нам нужно много воды. Все в порядке, надо было позвонить. Я почему-то подумала, ресторан будет открыт круглосуточно.
— Вам его откроют в любое время, это не проблема.
— Ух ты, спасибо.
Я присаживаюсь на корточки рядом с Северянином, выдыхаю. Дети, наконец, раздеты, разуты, занимаются новыми игрушками.
Мы оба молча смотрим на близнецов. Мне кажется, что это самые красивые дети на свете, а зачем Литвинов пялится, я понятия не имею.
Напряжение продолжает шкалить и в какой-то момент я просто отказываюсь составлять логические цепочки. Сколько можно жить голым разумом? И на секунду, буквально на крошечный отрезок времени, я разрешаю счастью согреть сердце. И улыбаюсь.
В груди жарко. Там так сильно колотится. Я перестаю искать объяснение поступкам Северянина, я просто живу этот момент.
Давид начинает подниматься как будто, и я хватаю за рукав.
