Я подпишусь под каждым твоим словом, но от меня это не зависит. Если бы был Алтай, он мог бы отстоять «Залив», если бы захотел. Наверное. Но я против этих дяденек с миллионами в карманах не выстою. Я просто баба, понимаешь?
— Эпоха заканчивается. Сколько у нас времени? — грустно спрашивает она.
— Еще один сезон. Пока не говори никому, я сама. И обещаю, что пристрою вас в теплые местечки. На улице не брошу, что ты как не родная?
— А себя? Себя пристроишь? Тебе денег нормально предлагают? Не прогоришь, Рада?
— Себя и мальчиков не обижу точно.
А памятник Алтаю пора сносить, он бы не оценил такого рода поклонения.
***Сентябрь подходит к концу, сезон плавно завершается. Брони на октябрь едва набралось на пятьдесят процентов, и я возвращаюсь в полупустой отель.
Больше всех нам рада, разумеется, Кира, которую мы по пути забираем из передержки. Ластится, прыгает, я тоже обнимаю акиту. Как человека прижимаю к груди. Соскучились друг по дружке.
Дома Кира первым делом тщательно обнюхивает мальчиков. Чуть дольше, чем обычно.
Проверяет, в порядке ли, и справилась ли горе-био-мамашка с потомством Алтая? А может, почуяла его запах? Давид держал детей на руках в аэропорту, передал мне их, когда нужно было уже идти на посадку.
Мальчики тоже дают жару — едва вернувшись домой, подбегают к комоду, хватают рамку с фотографией, где изображен молодой Адам, и тычут в него пальцами, и это при Светлане и Наде!
Последние, к счастью, так увлечены сувенирами, которые я привезла им из Европы, что не замечают. Мне удается аккуратно переключить внимание, отнять рамочку и убрать ее куда подальше.
Узнали его? С ума сойти, я бы в жизни — нет. Повезло, что они пока не умеют разговаривать! А Давид еще допускал возможность дружить семьями. Детишки бы нас выдали в первый час!
***Ростислав приезжает этим же вечером.
Я размышляла о нем, разумеется. Как встретимся? Посмотрим ли друг на друга? Что скажем? Мне казалось, что встреча с мужем после измены — это что-то грандиозное, скандальное, выворачивающее наизнанку.
В итоге мы обнимаемся и клюем друг друга в щеки. Мир не рушится, земля из-под ног не уходит. Нам с ним все становится понятно, и на этом стоило бы закончить, если бы была такая возможность.
Но Ростислав не уходит. Вместо этого отворачивается к окну, трет лицо ладонями, словно пытается стереть с себя осознание предательства.
Я, чуть оробев, возвращаю к столу и продолжаю кормить детей ужином.
Не могу отделаться от ощущения, что начинается что-то нехорошее, опасное.
