Собирался ли он поехать за ними, или план сразу был таким: уезжает только жена с детьми, по чужим документам, с чужими именами, а он остаётся, Марк не знал. Но через два года случилось горе: сестру изнасиловали и убили. Это разрушило брак родителей и его отношения с отцом окончательно.
Отец всю жизнь, до самой смерти мамы, спустя пять лет после трагедии, винил её за гибель дочери — и это всё, что сделал этот богатый, влиятельный человек, когда убили его ребёнка. А Гриша, — именно тогда он сказал отцу, что Марк для него тоже умер, с этого дня он Григорий Селиванов и знать не знает Германа Реверта, — порвал с ним отношения и пошёл до конца — нашёл всех, кто был виновен в смерти сестры и… sangre por sangre… кровь за кровь.
Ему дорого это стоило. И дороже всего: он потерял любимую девушку. Ту, что так и не смог забыть. Да и не пытался. Ту, что теперь замужем за другим, но родила сына от Марка. Отец перед смертью не соврал: сын Веры — его плоть и кровь.
Но разве за страдания и смерть девочки можно заплатить дёшево?
Всё имеет свою цену.
Только какой бы дорогой она ни была, пока он жив, пока дышит, ещё ничто не закончено.
Так решил Марк Реверт.
Но его не было много лет, поэтому он ничего не мог сказать бухгалтеру про дела отца. Он и сам первый раз видел эти бумаги. Сам пытался вникнуть, понять, разобраться и не только в том, чем занимался отец, но и в том, что заставило его так поступить — не искать виновных в смерти дочери. Марк его простил и отпустил с миром, только слишком мало времени у них было на двоих, чтобы обсудить всё.
Мамай посмотрел на часы на руке и протянул Марку галстук:
— Пора.
— Ну, пора, так пора, — легко согласился Марк.
«Званый ужин» у губернатора.
Губернатор пригласил Марка лично, и он решил использовать это приглашение, чтобы официально заявить о своём возвращении. Тем, кто его знал, тем, кто не знал — всё равно. Он есть. Он вернулся. И нравится кому-то или нет — с ним придётся считаться."
"Он завязывал галстук и думал, как это странно: понимать, как много он забыл.
Узнавать незнакомые лица, снова видеть излучину реки, что исчезала за горизонтом, за который ему всегда хотелось заглянуть, опять слышать грохот порта, что в детстве будил его по утрам, вновь просыпаться в постели, где его тело помнило каждую пружину. Или, например, видеть эти часы — большой циферблат, крупные цифры — что он видел на широком запястье Мамая с детства.
А ещё всё время одёргивать себя, путаясь, то ли он Марк, то ли Григорий.
